Штамбурдахендия

В каждом обществе, царстве и государстве, существующем достаточно длительное время, непременно случается Штамбурдахендия, после которого это общество резко меняется, а то и вовсе исчезает. Вся разница только в сроках. Так древний Рим просуществовал более десяти веков прежде чем ему пришла Штамбурдахендия, а третий Рейх не просуществовал и десятилетия.

Штамбурдахендия – это не единовременное событие, которое наступает бодро, уверенно и неотвратимо и не оставляет после себя ничего живого, вследствие чего ему дали заслуженное название – Пиздец.

Пиздец принципиально отличается от всех прочих видов катастроф своим полным безразличием к финансовому статусу потерпевших. Он наступает миллионеру или миллиардеру или целой группе миллиардеров совершенно так же как человеку среднего достатка или нищему или целой толпе нищих.

Совершенно бессмысленно откладывать деньги на случай Пиздеца. Наоборот, если Пиздец ещё не пришёл, но приближается неотвратимо и его тяжёлая чорная тень уже нависла над игровыми залами и массажными салонами, лучше эти деньги пропить и проебать до момента его наступления.

В отличие от Пиздеца, Штамбурдахендия наступает исподволь, и если не отмахиваться от её призрака, который постоянно бродит по не только Европе, но и Америке, и особенно по Азии, то от неё в принципе можно откупиться.

В этом случае всё зависит от стоимости выкупа и от готовности общества заплатить этот выкуп, который определяется готовностью правящего класса, которому принадлежат все деньги, заплатить требуемый выкуп.

Так например, когда люди по старости уже не могут работать и заработать себе на жизнь, им наступает Штамбурдахендия. Если власти и элита добрые, потому что у них достаточно денег, они могут заплатить требуемый выкуп, и вместо Штамбурдахендии старикам наступает Пенсия.

Если же у верхов настроение хуёвое, потому что отобранных у народа денег им даже себе на яхты, на дворцы и на блядей не хватает, то они поднимают пенсионный возраст, и вместо Пенсии приходит Штамбурдахендия.

Точно так же происходит с безопасными условиями труда, очисткой промышленных отходов, радиационной безопасностью, охраной природных водоисточников, а также контролем за эпидемиологической обстановкой и инфекционными заболеваниями. Если общество в каждом из названных и неназванных областей грамотно и щедро откупалось от Штамбурдахендии, то она повременит с приходом. А если нет, то она ждать не станет.

Нельзя не заметить, что вероятность прихода Штамбурдахендии целиком зависит от того, в какую сторону пойдёт развитие общества. Например, изобретение пороха, а вслед за ним и атомной бомбы привело к тому что Штамбурдахендия резко выросла в размерах и стала приходить чаще. Развитие автомобилестроения тоже вызвало к жизни свой вариант Штамбурдахендии.

Но в свете совсем недавно приебавшего из Китая коронавируса становится совершенно очевидно, что Глобализация с самого начала своего развития была синонимом Штамбурдахендии, с той лишь разницей что в силу глобальности данного процесса это была уже не просто Штамбурдахендия а Глобальная Штамбурдахендия.

Глобальная Штамбурдахендия развилась потому что нанимателям больше нравилось нанимать не своих рабочих за 10 долларов в час, а рабочих из третьих стран за 10 центов в час за ту же работу. Потребителям больше нравилось кушать не отечественную брюку и урюк, а заморский дуриан и мандарины. Отдыхающим больше нравилось отдыхать не у себя на речке, развлекая себя ловлей карасей, а непременно на далёком тёплом океане с гонкой на дельфинах или на Памире с гонкой на Горных Козлах, или в экваториальной Африке с еблей Диких Обезьян.

Первая Глобальная Штамбурдахендия явилась в виде спида, которого сперва панически боялись, но после того как его научились не лечить, нет, а просто продлевать жизнь больным этой проказой 20го века, к нему привыкли и перестали обращать внимание.

Спид всё население Земли подчистую не выкосил. И посему он остался на уровне Штамбурдахендии, к которой привыкли и уже не обращают внимания.

Пандемия Коронавируса в данный момент в виду своей новизны и неожиданности воспринимается большинством населения не как Штамбурдахендия, а как неминуемый Пиздец, что является крайне ошибочной точкой зрения.

Безусловно, для сотен тысяч, а скорее всего, миллионов людей, Коронавирус может означать действительно Пиздец, но для всего общества в целом, в связи с невысокой летальностью, Коронавирус – это не более чем Штамбурдахендия, хотя и глобальная.

В заключение остаётся отметить что частота прихода Штамбурдахендии и снимаемая ей жатва определяется не природными факторами, а социальными. То есть, она зависит от того, что в обществе побеждает – жадность и понты или осторожность, разумный подход и умение заключить выгодный для всех общественный договор.

В данный момент побеждает и не жадность, и не понты, и не осторожность, и не разум, а банальное сочетание паники с одной стороны и бравады и беспечности с другой.

Что же касается общественного договора, Глобальная Штамбурдахендия вынуждает элиты всех стран действовать согласованно, чего мы в данный момент совершенно не наблюдаем. Поэтому логичнее всего предполагать что нынешняя Глобальная Штамбурдахендия возьмёт свою жатву и деньгами, и человеческими жизнями.

Научит ли чему нибудь человечество нынешняя Штамбурдахендия? Вряд ли, потому что она принципиально не отличается от тех, которые уже были. Точно так же как реакция человеческого сообщества не отличается от предыдущих. То есть, сперва игнорировать до последнего момента, потом пытаться ловить воду решетом, а когда Штамбурдахендия уже пришла в полный рост – тупить и паниковать.

Арборетум

Мне часто снится один и тот же пугающий сон. Где-то в глубине городского квартала высокий пожилой человек с выражением яростной целеустремлённости на лице ожесточённо и сосредоточенно хромает из глубины двора к оживлённой улице, подпрыгивая на здоровой левой ноге и наваливаясь всем телом на костыль, заменяющий искалеченную правую ногу. Он периодически смотрит в небеса жёстким негнущимся взглядом, и по-видимому не находит там ничего хорошего, потому что после каждого взгляда он хромает ещё более ожесточённо.

Со стороны этот человек напоминает тяжёлую деревянную виселицу, шагающую к месту казни, где ей предстоит важное свидание с шеей осуждённого.

Довольно скоро эта кособокая ходячая виселица достигает своей цели – дороги с отвратительно гладким асфальтовым покрытием и быстро несущимся по нему транспортом. Ходячая виселица выцеливает взглядом большой лощёный автобус с зеркально-затенёнными окнами и полированными боками и решительно кидает своё громоздкое деревянное тело под огромные резиновые колёса.

Мне ясно слышится последнее слово, произнесённое скозь зубы старой хромой виселицей… Арборетум!

Арборетум… В этом слове есть что-то негнущееся, упрямое, деревянное. Это слово как будто олицетворяет тупую, хромую целеустремлённость, не знающую ни пощады, ни передышки.

Автобус мгновенно наматывает на колёса беспощадное выражение лица своей жертвы и улетает прочь, в преисподнюю.  Я просыпаюсь, продолжая повторять: арборетум, арборетум… Надо когда-нибудь всё же заглянуть в словарь и почитать, что означает это слово…

Я живу уже много дней подряд с этим постоянно повторяющимся сном, и сон этот со всей определённой ясностью показывает мне, что моя целеустремлённость не приведёт меня ни к чему. И эта беспощадная ясность – окончательная ясность бытия, дающаяся далеко не каждогму, заставляет меня хромать по жизни всё более и более целеустремлённо. Моя цель – ничто. Моё стремление безгранично. Арборетум! Арборетум!

Галерея прочно осела на своём сайте

Приглашаю всех кто любит рассматривать картины посетить картинную галерею, на которую я регулярно помещаю свои фракталы и картины содружественных художников.

Кто читает по английски, тот помимо смотрения картинок получит массу удовольствия, читая сопроводительную документацию к картинкам, написанную в моём фирменном стиле.

Короче, расти, галерея, большая пребольшая и продавай картинки каждый день!

Чаепитие в кокпите

Попили блять чайкУ…

Кто то из классиков высказался так: “если бы строители строили здания так как программисты пишут программы, то первый же случайно залетевший в город дятел разрушил бы всю цивилизацию”.

А как насчёт авиастроителей? Ну понятно, когда Эйя бля фья хуй длай фпесду окудль выплюнул горсточку пепла в белый свет как в копеечку, и летать стало невозможно, то понятно. Стихия.

Но когда ебущиеся в кабине самолёта на лету мухи плюхнулись пилоту в чай, и несколько брызг, попавших на приборную панель, поплавили электропроводку, поотключали нахуй двигатели, рулевое управление и радиосвязь, и самолёт пришлось тащить эвакуатором до ближайшего аэропорта, то становится несколько удивительно.

Китайский фотоаппарат-мыльницу можно без вреда бить кувалдой, варить в кастрюле с борщом, бросать с двадцать седьмого этажа на асфальт, и после этого он прекрасно сделает тебе селфи так что все волосики на хую будет видно.

А эта хуйня с крыльями и тесными сиденьями, в которую надо заплатить конские бабки за вход в одном месте и выход в другом, от трёх капель безалкогольного напитка начинает делать мёртвые петли и приземляться на взлётную полосу кверху колёсами.

Странная какая то у нас на Земле цивилизация, если большего не сказать.

А лётчикам, бортпроводникам и пассажирам надо просто запретить строго настрого во время полёта пить чай. Пока в воздухе, пусть все пьют исключительно водку. Да и на земле, в общем, тоже.

Egalitarian Art Gallery moved to its own site

Ну вот, слава яйцам, я сделал для картинной галереи свой собственный сайт и перенёс туда всё что построил первоначально здесь.  Галерея теперь живёт своей собственной жизнью вот тут:

Front page

А здесь я возвращаю на привычное место статьи и рассказы. Литературе своё место, а жЫвописи – своё. Или правильно – жывопИси?

Божий Промысел

Бог сидит в кресле с толстой книгой ICD-10 в руках и вычитывает коды и диагнозы. Рак желудка, острый лейкоз, цирроз печени, амилоидоз миокарда, киста яичника… Диагнозов много, и каждому из них необходимо назначить кого-то кто ими заболеет. Ни один диагноз не должен простаивать зря.

Одновременно бог посматривает на пятый микрорайон, в особенности на квартиру 307 в доме 22 корпус 3, строение 1. Маленькая клетушка в девятиэтажном карточном домике, который ничего не стоит сложить в кучку цементной крошки каким нибудь завалящим ураганом.

На кухне квартиры 307 мелкое двуногое женского пола брезгливо наполняет раковину горой грязной посуды и придирчиво рассматривает свои ногти. В крохотном нервном ганглии расположенном между ушей возникает кроваво-красная мысль «маникюрный салон». Мысль хищно вцепляется в маленький женский мозг и отсвечивает лаком цвета киновари с ядовито-перламутровыми блёстками. Бог хмурится. Солнце на небе заволакивает огромная чёрная туча.

Но мелкое двуногое с кроваво-красной мыслью, застрявшей между ушей, в которых болтаются серёжки того же маниакального цвета, надевает туфли-лодочки, хватает сумочку с зонтом и упрямо вытрыскивается из подъезда на улицу. В этот момент с неба начинает угрюмо валиться толстый пресный дождь. Упрямая мелочь раскрывает зонт и устремляется, топоча каблуками, к трамвайной остановке. Бог слегка округляет губы и делает слабый выдох. Порыв ветра вырывает зонт из рук.

Упрямая мелочь визгливо орёт Такси! Такси! Жёлтый автомобиль останавливается и распахивает дверцу. На заднее сидение втискивается мокрый зонт, отсыревшее платье и болтающиеся красные серёжки на каблуках. В этот момент сверкающий божий взор вдрызг разносит мокрый асфальт электрическим всплеском, всесокрушающий грохот сотрясает окна, крыши и пропахшие кошками чердаки, и рак желудка телепортируется из книги судеб, зажатой в божьей длани, в свою новую обладательницу.

Мелкое двуногое выпрыгивает из такси под козырёк здания и врывается в маникюрный салон как атомная бомба в подземный бункер террористов. Она таки получает свой маникюр чтобы через одиннадцать месяцев умереть от метастазов в печень. Отдалённые метастазы раковой опухоли исправно доходили в мозг, но ни разу не прижились.

Старенький патологоанатом в зелёном фартуке плюхает на платформу весов тяжёлую, нафаршированную метастазами печень, вздыхает и бормочет, обращаясь к бессловесной недвижимой пациентке с разъятой плотью: а вот помыла бы ты посуду и подпилила бы себе ногти сама – отделалась бы кистой яичника…

Оратория для Теплоприбора

Теплоприбор – это название нашего завода. Приборы у нас делали не то что тёплые, а прямо скажем, горячие, с инфракрасным наведением. Танковую броню на полигоне прожигали как бумажный лист. Я там после армии работал в столярном цеху, плотником. Без плотника ни один завод не обойдётся, без разницы, какие там делают ракеты – тактические, МБР, земля-земля, земля-воздух, или противокорабельные.

Самый главный инструмент у плотника какой? Сейчас скажете что пила или рубанок. А ни фига! Главный инструмент – гвоздодёр. Только не тот что в виде ломика, а такой, у которого с одной стороны боёк как у молотка, а с другой рожки загнутые. Я его из руки не выпускал. А если не в руке, значит в кармане. Теперь понятно, откуда у меня погоняло?

Отец у меня баянист, на пенсии. Всю жизнь проработал в музыкальной школе, детишек учил на баяне. Ну и я, понятно, с детства меха растягивал. С музыкой жить завсегда легче чем без музыки. Я и в школе всегда, и служилось мне нормально, потому что баянист – он и в армии человек необходимый, и на заводе тоже постоянно в самодеятельности. Это теперь она никому не нужна, а тогда самодеятельность – это было большое партийное, государственное дело. Чтобы рабочие не водку жрали, а росли над собой, как в кино один кент сказал.

Короче, как какой праздник, я на сцене с баяном. Баян у меня готово-выборный, голосистый. Юпитер, кто понимает. Играл я всегда по слуху, это у меня от бати. Ноты читать он меня, правда, тоже научил. Ну, для начальства и для парткома мы играли всякую муру, как мы её называли, «патриотику». А для себя, у нас инженер по ТБ, Бенедикт Райнер, из бывших поволжских немцев, приучил нас к джазу.

Бенедикт – трубач. Не просто трубач, а редкостный, таких больше не слышал. Он нам на репетиции притаскивал ноты, а чаще магнитофонные ленты. Короче, Луи Армстронг, Диззи Гиллеспи, Чет Бейкер, кто понимает. Мы снимали партии, разучивали, времени не жалели. Моя партия, была, понятное дело, органная. А чё, баян это ж тот же орган, только ручной. Короче, у них Хаммонд с колонкой Лесли, кто понимает, а у меня – Юпитер без микрофона. И кстати, звучало не сказать чтобы хуже.

Но вот однажды наш секретарь парткома пришёл к нам на репетицию и приволок какую-то папку, а там ноты и текстовки. Говорит, к ноябрьским праздникам надо это выучить и подыграть заводскому хору. Оратория называется «Пафос революции». Кто композитор, вспомнить уже не могу. Точно знаю что не Шнейдерман. Но если забудешь и потом хочешь вспомнить, то обязательно вспоминается Шнейдерман. Мистика какая-то!

У нашего секретаря парткома два голоса – обыкновенный и партийный. Наверное и регистровые переключатели есть, с одного тембра на другой, как у меня на баяне. Короче, он переключил регистр на партийный голос и говорит – значит так! Кровь из носу, но чтоб на праздничном концерте оратория прозвучала со сцены. Из обкома партии инструктора пришлют по части самодеятельности. Потому что это серьёзное партийное дело, эта оратория. Потом подумал, переключил голос с партийного опять на обыкновенный и говорит, не подведите, мужики!

Вот только одна загвоздочка. Нет в этой оратории партии баяна. И органа нет. И пришлось мне выступать в новом для себя амплуа. А когда такое происходит, то первый раз непременно облажаешься. Это как закон. Ну, короче, разучили мы эту хрень, стою я на сцене вместе с симфонической группой и хором, и передо мной малая оркестровая тарелка на треноге. Тарелка новенькая, блестит как котовы яйца. И всего делов – мне на ней в середине коды тремоло сделать специальной колотушкой. Ну, это палка такая с круглым фетровым наконечником.

Ну вот, симфоническая группа уже настраивается. Я тоже колотушку взял, хотел ещё разок порепетировать моё тремоло, и тут подскакивает ко мне наш дирижёр, юркий такой мужичонка, с виду как пацан, хотя по возрасту уже давно на пенсии. Флид Абрам Моисеевич, освобождённый профкомовский работник. Он только самодеятельностью и занимался. Хоровик и дирижёр. Тогда на каждом заводе такая должность была.

И говорит, Лёха Митрошников, зараза, заболел. Небось запил. Где мужское сопрано взять? Надо в коде пропеть речитатив, акапелла. Давай ты, больше некому, у хористов там аккорд на шесть тактов, на вот держи ноты и текстовку. Потому что сопрано только у тебя. А я и правда верха беру легко, не хуже чем Роберт Плант.

Ну короче, я колотушку куда-то засунул, взял в руки ноты, текстовку сразу выучил чтобы потом не заглядывать. А так у меня до самой коды – пауза. Ну ладно, отстоял я всю пьесу. Ну вот, слава яйцам, уже и кода. Хористы взяли аккорд. Значит мой выход. И я пою с выражением:

Павших борцов мы земле предаём

Скоро уже заколотят гробы

И полетят в вечереющем воздухе

Нежные чистые ВЗМАХИ трубы

спел я. А нужно было – не взмахи, конечно, а ЗВУКИ, ясен пень…

А почему взмахи, я объясню. Дело в том что когда Бенедикт лабал Луи Армстронга, он своей трубой на все стороны махал, как поп кадилом. Говорит что у Майлса Дейвиса так научился. Но не в этом дело, а в том что в зале народ ржать начал. А дело-то серьёзное, партийное.

И тут мне надо сделать тремоло на оркестровой тарелке, а колотушка моя как сквозь землю провалилась. Ну я конечно не растерялся, вынул из кармана железную открывашку для пива, и у меня вышло такое тремоло, что я едва не оглох. Жуткий медный грохот со звоном на весь театр. Колосники, блин, чуть не попадали. Ну я же сказал, новый инструмент, незнакомый, обязательно первый раз облажаешься. Это как закон!

И в этом месте у Бенедикта сразу идёт соло на трубе на шесть тактов и на последней ноте фермата до «пока не растает». Ну то есть, должно было быть соло… Бенедикт, конечно, трубач от Бога, но он ведь тоже человек. А человек слаб, и от смеха, который до слёз, у него во рту слюни происходят. Короче, Бенедикт напускал слюней в мундштук, кто понимает, и вместо трагических нот с оптимистической концовкой у него вышло какое-то собачье хрюканье, совершенно аполитичное.

Зрители от всего этого согнулись пополам, и просто подыхают от смеха. Абрам Моисеевич, посмотрел на Бенедикта, а у него вся морда в соплях, потом выщурился на меня и как рявкнет во всю еврейскую глотку: “Сука, Гвоздодёр! Убью на…!” и метнул в меня свою палочку как ниндзя. А эту палочку ему Серёга Пантелеев выточил из титанового прутка, который идёт на крепления ракетного двигателя. Летела она со свистом через всю сцену прямо мне в глаз. Если бы я не отдёрнул голову миллиметров на триста влево, быть бы мне Моше Даяном.

Как писало солнце русской поэзии, “кинжалом я владею, я близ Кавказа рождена”. Только я думаю, у Моисеича не Кавказ, а совсем другая география. Если бы он кинжал метнул, это одно, а убить человека влёт дирижёрской палочкой – такому только на зоне можно научиться. Короче, после покушения на мою жизнь я окончательно потерял сознание, встал и сделал поклон зрителям. Рефлекс, наверное. А зритель чё? Ему кланяются, он аплодирует. Тоже рефлекс. У людей вся жизнь на рефлексах построена. Короче, устроили мне зрители овацию.

Моисеич ко мне подскочил и трясёт меня как грушу. “Ты! Ты… Ты, блять, залупа с отворотом! Обосрал мне весь концерт! Блять! Лажовщик!” Рядом с ним микрофон включённый, а он его видит конечно, но никак не может остановиться орать в силу своего горячего ближневосточного темперамента.

Народ, понятно, уже просто корчится в судорогах и со стульев сползает. Это при том, что дело-то серьёзное, партийное. А тут такая идеологическая диверсия прямо со сцены. Хор на сцене уже чуть все скамейки не обоссал, а только без занавеса уйти нельзя. Они шипят, Володька, сука, занавес давай!

А у Володьки Дрёмова, машиниста сцены, от смеха случилась в руках судорога, пульт из руки выпал и закатился глубоко в щель между стеной и фальшполом. Володька его тянет за кабель, а он, сука, застрял в щели намертво. А без пульта занавес – дрова. Хороший антрактно-раздвижной занавес из лилового бархата, гордость театра.

Хор ещё минуты три постоял, а потом по одному, по двое со сцены утёк, пригибаясь под светом софитов как под пулями. Очень он интересный, этот сгибательный рефлекс. Наверное у человека уже где-то в подсознании, что если в тебя прожекторами светят, то того и гляди из зенитки обстреляют.

Моисеич оторвал мне половину пуговиц на концертной рубахе из реквизита и успокоился. Потом схватился за сердце, вынул из кармана валидол, положил под язык и уполз за кулисы. Я за ним, успокаивать, жалко же старика. А он уселся на корточки в уголке рядом с театральным стулом и матерится тихонько себе на идише. А выражение глаз такое, что я сразу понял, что правду про него говорят, что он ещё на сталинской зоне зэковским оркестром дирижировал. Бенедикт сливные клапаны свинтил, сопли из трубы вытряхивает, и тоже матерится, правда по-русски.

Вот такая получилась, блять, оратория…

А эту хренову колотушку я потом нашёл сразу после концерта. Я же её просто в другой карман засунул. Как гвоздодёр обычно запихиваю в карман плотницких штанов, так и её запихал. На рефлексе. Это всё потому что Моисеич прибежал с этим речитативом и умолял выручить. А потом чуть не убил. Ну подумаешь, ну налажал в коде. Сам как будто никогда на концертах не лажался… А может и правда не лажался, поэтому и на зоне выжил.

Речитатив ещё этот, про гробы с падшими борцами. Я же не певец, а плотник! Я все четыре такта пока его пел, только и представлял, как я хожу и крышки к тем гробам приколачиваю. Там же надо ещё заранее отверстие накернить под гвоздь, и гвоздь как следует наживить, чтобы он в середину доски пошёл и край гроба не отщепил. Мало я как будто этих гробов позаколачивал.

Завод большой, заводские часто помирают, и семейники ихние тоже. И каждый раз как их от завода хоронят, меня или ещё кого-то из плотников отдел кадров снимает с цеха и гонит на кладбище, крышку забить, ну и вообще присмотреть за гробом. А то на кладбище всякое случается.

В столярном цеху любую мебель можно изготовить, хотя бы и гроб. Гробы мы делаем для своих крепкие, удобные. Только декоративные ручки больше не ставим, после того как пару раз какое-то мудачьё пыталось за них гроб поднять. Один раз учудили таки, перевернули гроб кверх тормашками. Покойнику-то ничего, а одному из этих дуралеев ногу сломало.

Оратория для нас, конечно, даром не прошла. Остались мы из-за неё все без премии. И без квартальной и без годовой. Обком партии постарался. Абрама Моисеевича заставили объяснительную писать в обком партии, потом ещё мурыжили в первом отделе, хорошо хоть, не уволили. Секретарю парткома – выговор по партийной линии с занесением в учётную карточку. Он после этого свой партийный голос напрочь потерял, стал говорить по-человечески.

А Бенедикт с тех пор перестал махать трубой как Майлс Дейвис. Отучили, блять. У него от этого и манера игры изменилась. Он как-то ровнее стал играть, спокойнее. А техники от этого только прибавилось, и выразительности тоже. Он потом ещё и флюгельгорн освоил и стал лабать Чака Манджони один в один. Лучше даже!

А, да! Вспомнил я всё-таки фамилию того композитора. Ну, который нашу ораторию сочинил. Даже его имя и отчество вспомнил. Шейнкман! Эфраим Григорьевич Шейнкман. Я же говорил, что не Шнейдерман! Ладно уже, расскажу, так и быть.

Короче, наш обком партии пригласил его на концерт, для большей торжественности. Ну типа как авторский надзор за внедрением в производство. Оплатили ему билет из Йошкар-Олы и поселили в обкомовской гостинице и с питанием в обкомовской столовой.

Мужики рассказывали как он после концерта успокаивал нашего Моисеича. И сказал ему, что услышать такое правдивое исполнение его оратории со сцены областного театра и в присутствии обкома партии – за это ещё десять лет зону топтать не жалко.

Моисеич его взглядом посверлил минуты две, а потом сунул ему в руку свою дирижёрскую палочку, типа в подарок. А что он при этом ему сказал, никто конкретно не понял, потому что на идише, но они-то поняли. Два еврея между собой всегда договорятся.

Объектно-ориентированный бутерброд

Итак, задача по программированию. Я отрезал пластик рижского хлеба и аккуратно разложил на нём пластики копчёной сёмги. Налил пива. И тут я вспоминаю что я не намазал хлебушек поднизом сыром Виола.

Стаскивать рыбку с бутерброда не хочется, она порвётся и будет чвяк. Без сыра тоже неинтересно. Как быть?

Самое простое и неправильное решение – намазать бутерброд Виолой из-под низу. То есть, положить его на тарелку уже будет нельзя, но есть, держа за края на весу – можно. Но геморройно как-то. Неизящное решение и не робастное, но именно так поступают с кодом все индусы, и в таком виде сдают в QA и потом в Production.

Но я не индус, а русский еврей, поэтому я продолжаю думать, и почти сразу мне в голову приходит изящно объектно-ориентированное решение. Можно объединить два класса в один путём наследования от обоих предков и получить объект с нужными свойствами. Следуя этому принципу, я отрезаю ещё один тоненький пластик хлеба и намазываю сыром. Потом сверху на него кладу кладу ранее сделанный бутерброд с сёмгой, и получается объект, обладающий требуемой функциональностью – то есть, имеется хлебная прослойка, слой сыра и слой рыбки.

Вот по такому принципу мне на работе приходится писать софт, потому что ТЗ часто меняется по ходу проекта.

Про божий промысел и смысл человеческой жизни

Если посмотреть на развитие Вселенной с точки зрения физики и на эволюцию биологических форм на планете Земля, можно увидеть основное ограничение природы или Бога, который её олицетворяет, как кому ближе.

Нельзя отрицать Бога, либо же надо наделить саму природу его функциями, потому что то что мы знаем о природе есть простое наблюдение, высшей абстракцией которого является понятие причинности.

Но у причинности нет никакого объяснения. Причинность – это не более чем идея тог что знание доступно только как аккумулированный результат наблюдения и умение использовать предыдущие наблюдения для предсказания грядущих событий.

Однако вопрос, ПОЧЕМУ Вселенная устроена именно так а не иначе, почему физические законы таковы какие они есть, почему физика устроена так что физически возможно создание ДНК на основе нуклеотидов и синтез белков – это вопрос некорректный.

Чтобы ответить на этот вопрос, надо пойти дальше причинности, надо взглянуть на природу глаза бога, который определил изначальные вещи такими какие они есть, и которые мы можем только наблюдать и иногда немножко предсказывать.

У бога есть одно принципиальное ограничение. Каждое последующее изменение его дизайна должно быть жизнеспособно. Иначе оно отсеивается естественным отбором. Бог не может изменить существующий дизайн. Бог не может комбинировать дизайны. Он может начинать всё только с нуля. С кварков, с молекулы ДНК, с первый живой клетки.

Человек во всём уступает Богу кроме одного: человек может продумать сложный дизайн и сделать его физическое воплощение, не начиная с полного нуля. Человек может комбинировать дизайны. Человек может изобретать сложные вещи, а сейчас он уже учится создавать живые организмы, на что Богу понадобились миллиарды лет.

Именно в этой свободе дизайна и заключается смысл существования человека, и именно в этом его принципиальное отличие от животного мира. Человек – это животное, часть природы, которая научилась создавать новые сложные физические формы, которая сама природа создать не в состоянии.

Человек, таким образом, это выход бога из тупика, из необходимости каждый раз создавать всё заново, без возможности рекомбинации и усложнения уже существующих конструкций. Человек – это проект Бога, цель которого научиться рекомбинировать и повторно использовать те сложные вещи, которые уже им созданы.

Как и в программировании – сперва всё выписывалось в машинных кодах, потом на ассемблере, потом на языках высокого уровня, потом в объектах. Так и бог, наводит порядок на своём сервере, упорядочивая код и вводя стандартизацию модулей и их повторное использование. А человек – это специализированный модуль у бога, который как раз этим и должен заниматься.

А вот что в результате бог хочет создать – это уже вопрос, на который мы при нашей жизни ответ вряд ли получим.