Aqua Silente (3 первые главы)

Aqua Silente

By Alex Shlenski

Copyright © Alex Shlenski 2016 All Rights Reserved

ECO # 1-4024060311

Эпиграфы

Если бы люди смогли получить хотя бы мимолетный проблеск того бесконечного наслаждения, тех совершенных сил, тех светоносных сфер стихийного знания, того глубочайшего покоя нашего бытия, которые ожидают нас на просторах, пока еще не достигнутых нашей животной эволюцией, они бросили бы все и не успокоились бы до тех пор, пока не овладели бы этими сокровищами. Но узок путь, с трудом поддаются двери, и всегда начеку страх, недоверие и скептицизм – верные стражи Природы, не дающие нам покинуть ее привычные пастбища.

Шри Ауробиндо

Человек легко умирает от того, что у него слишком сильное стремление к жизни.

Лао Цзы

Вспоминай о приговоре надо мною, потому что он также и над тобою; мне вчера, а тебе сегодня

Сир. 38:22

Большая часть того, что реально внутри нас, не осознается, а то, что осознается, нереально.

Зигмунд Фрейд

Печалиться о времени, когда нас больше не будет, так же нелепо, как если бы мы печалились о времени, когда нас еще не было.

Артур Шопенгауэр

It ain’t what you don’t know that gets you into trouble. It’s what you know for sure that just ain’t so.

Mark Twain

Книга I.

Рыбалка в Пронькино

***

Порождения ехиднины! Кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойные плоды покаяния и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

(Лк. 3:7-9)

Расхлябанная дверь приоткрылась, и в неё просунулся тощий оскаленный череп. Кожа на черепе отливала синевой, в глубоко запавших глазницах посвёркивало красным как у Терминатора из древнего кино. Коротко оглядевшись, череп дал команду туловищу, и оно размашисто качнулось внутрь избы, попутно запендюрив ногой по стоявшему поперёк дороги мятому железному ведёрку. Ведёрко жалобно чпенькнуло, врезалось в стену, отбив кусок дряхлой штукатурки, и покатилось по полу, побрякивая заржавленной дужкой.

Пройдя из сеней на середину горницы, обладатель черепа швырнул на пол пустую корзину, опёрся обеими руками о древнюю столешницу и несколько секунд всматривался в смутные очертания стен и домашней утвари. Затем он втянул воздух хищно очерченными ноздрями и сипло заорал:

Дуэйн! Машка! Заебали уже всё утро в койке валяться! Кроме спанья и ебли ещё дела есть! Подъём, бля!

Бесформенная куча постельного белья на широком матрасе в углу горницы перестала храпеть и слегка зашевелилась.

Дуэйн, блядин кот! Была команда “подъём”, негрила хуева! Ю гет факин ап, блять, нау, ю факин бастард, бифо ай реали бит ап йор факин блэк эсс!

– Whats the rush, muufucka? – Из глубины несвежей постели высунулась огромная лысая башка цвета гиппопотамовой кожи, а затем такого же цвета рука размером с лапу упомянутого животного.

Дуэйн на секунду закатил выпуклые негритянские глаза, цокнул языком и любовно провёл пухлой ладонью по заду лежавшей рядом с ним женщины, продолжавшей посапывать в подушку. Затем он коротко потянулся, хрустнув мускулами, и неожиданно быстро встал.

Чьо орьошь, Анатоли? – гортанно промурлыкал Дуэйн с непередаваемым афро-американским акцентом, оглядываясь вокруг и сверкая белками глаз. – Слючилос чиво?

Чего, чего… Ебут в чего! Большая дырка!… Ну что, ю нигга джекэсс, рыбки хочешь? – неожиданно спросил Толян внезапно осклабившись и переменив интонацию голоса с пёсьего лающего тембра на самый ласковый.

О! Рибки? Yes, fo sho! Ma-ah nigga-ah! – пухлое ото сна негритянское лицо расплылось в широкой улыбке. – Варионой или жияриеной?

Из жопы, блять, высранной! – хрипло пролаял Толян. – Другой теперь не будет. Кончилась рыба. – Толян пнул ни в чём не повинную корзинку. – И динамита ни грамма не осталось.

– No problem, man! Let’s run to fuckin’ Росрезерв right now and get more shit!

Корзину пустую видишь? Я только сейчас оттуда. Пиздец, к шахте не подобраться…

What happened?

Federal troops happened… Вертушки.

When?

Позавчера на рассвете.

Why didn’t you tell me before?

What difference would it make if I did?

Never mind! Just tell me what happened.

Сели они прямо у шахты, высадили группу минёров и боевое охранение. Минёры зашпурились, подорвали устье, обрушили взрывом бетонный короб на бронедверь, погрузились и улетели. Только мы туда, осматривать завал – опять летят. Мы обратно в укрытие, наблюдаем: двойка с ВСМ-2 и один вертолёт прикрытия. Прошлись вокруг несколько раз, засеяли густо, не подступиться.

– You can make your way through this shit, can’t you? – Дуэйн потянулся и зевнул, деликатно прикрыв сверкающие белизной зубы тёмной ладонью.

– Навряд ли. ПОМ-4 без спецтрансмиттера не снять. Там внутри датчик на перемещение. На пару миллиметров сдвинул – и тут же детонация.

– I know. You have to mark them up and shoot them from the distance, one by one. – Дуэйн ещё раз широко зевнул, позабыв на этот раз прикрыть ладонью громадную пасть.

Как говорил наш комвзвода, красиво но не жизненно. ПОМ-4 прежде чем сдетонировать боеприпас посылает радиосигнал на пульт управления. Через пять минут прилетит беспилотник и отработает ракетой. Открытая местность, снайперу, который будет мины снимать, ни спряться, ни убежать. Мокрое место останется.

Oh, fuck! You better stay away from this shit!

Понятное дело, я и не сунулся. А вот агарковским невтерпёж оказалось. У них тоже закончился, и тоже рыбки хотелось. Вертушек они не видели – живут-то на отшибе. Мы их предупредили, они не поверили. Сказали, мол, не могут русские люди своим же русским такое западло сделать. И попёрли буром прямо к устью. Федька Дронов их пытался остановить. А они ему в морду! И прямо на мины…

И чо? – от волнения Дуэйн перешёл на язык аборигенов и сразу нарвался.

Хуй через плечо! Семнадцать двухсотых!

Oh, shit! Блият! Poor motherfuckas… – скорбно опустил глаза Дуэйн.

– You betcha!

Толян зачерпнул напиться из чистого ведра ковшиком и припал к нему, не замечая как вода проливается ему на грудь. Поставил ковшик на место и помотал головой, словно отгоняя назойливую муху.

Десятеро отправились к аллаху в момент подрыва. Остальные семеро, которым только стопочки поотрывало, ещё с полчаса орали, пока кровью не сплыли. С беспилотников небось было слышно. Они покружили, даже добивать никого не стали. Сейчас там чистенько, химеры всех подобрали. И ни одна, сука, не подорвалась! У мин датчики только на людей реагигуют, химеры им похуй…

– Wait, man! What about those poor women and children in Agarkovo? How are they gonna survive without their men? Чито с ними будиет потом?

Суп с котом! – оскалился Толян, обнажив синюшные рыхлые дёсна. – Агарково is history now. Самим бы выжить!

I don’t see any reason for you not to survive.

Ты, видать, так и не понял. Росрезерв накрылся тёплым женским местом! Динамита нам больше не видать!

Oh shit, man! Shit! Shit! Shit! Росрезерв накрильса писдой! Fuck!!!

Нда… Пиздец подкрался незаметно… Тебе-то похуй, а мы без рыбы и трёх недель не проживём. Федералам на нас тоже похуй. Сдохнем от радиации – они просто перенесут хранилища, а нас червям доедать оставят.

Толян вздохнул и замолк на пару секунд, собираясь с духом. Уговаривать, одалживать и просить он ненавидел пуще смерти, но сейчас речь шла не только о его жизни, а о всей деревне. Ну что ж, придётся бутафорить, как когда-то учили в разведшколе… Толян придал лицу просительное выражение, настроил голос на задушевный тон и перешёл на родной язык Дуэйна.

But I have a high hope on you, brother! I know you’ll never let us down. Can you do one thing for me? For all of us?

Depends on what you want me to do.

Just ask your superior officer to send us an itty bitty piece of dynamite. Why don’t you pick up your sat phone and give your boss a little call right now, eh?

– What call? I ain’t making no stinkin’ calls, man!

– Really? – Толян слегка изменил тон, придав ему легкую укоризненность. – What part of cool don’t ya dig, bro?

– It ain’t cool, nigga! They are not gonna give me no stinkin’ dynamite! I won’t even aks’em for this shit, forget about it!

– Wow, Dwayne! I didn’t know you’re such a pussy. – Толян решил сыграть на самолюбии афро-американца.

– Pussy my ass, bitch! You’re talkin’ ‘bout highly explosive materials, you dumbass! Do you really think they’re gonna hand out this shit? Like a fuckin’ birthday cake? To me?

Не повёлся… переводит стрелку на обстоятельства… держится грамотно… как насчёт тона, естественный или тоже бутафорит? надо усилить давление…

– To you? No, блять, to Пушкин! Of course, to you, motherfucka!

– Me muufucka? No, you muufucka! Listen to me, nigga! Real carefully! I was a convicted felon in a fuckin’ high security military prison! A fucking inmate, you know. And I am still nothing more than an inmate. They just transferred me to this fucked up country so that I keep serving my time with the sickhead Russian cellmates! If they get suspicious about me, they will extract me and throw me back to prison!

Ага… глаза покраснели… дыхание пошло порывистое… адреналин, гормон страха… нет, не бутафорит… видать хорошо его прессанули в той тюрьме. Ладно, пусть выговорится…

– I hear you, bro. Keep talking!

– Talking ‘bout what? – гневно лупнул белками Дуэйн. – You know everything already but you keep jivin’ all ye damn hoodrats! Let’s put it to an end. Thank you for the honor – but no, thank you!

Последние слова Дуэйна произвёли в грудной клетке Толяна нечто вроде взрыва и вышибли из мозгов всё чему учили в разведшколе. Больше чем скорая смерть его взъела обида на сожителя своей сестры, который отказывался самую малость рискнуть своей чёрной шкурой ради людей, которые стали ему практически семьёй.

Вот же сука…”

Just ”no, thank you”? Is this your last word, brother?

I told you, they’ll never give me that shit! What else do you wanna know?

– Well, let me tell you what I know. – мрачно процедил Толян, отбросив бутафорский тон. Without fish the whole village is doomed. If you don’t help us, you’ll be watching us die slowly. It’ll be real ugly! That’s what I know!

– You don’t know shit! – взорвался Дуэйн. – I’ll tell you what I know, br’er rabbit. I hate to see all y’all guys croak… But! Have you ever been locked up, man? I’ve been in a real shithole which I didn’t see light of day for so long I forgot what it looked like! And I am not! Going! Back! You better shoot me right now! – Дуэйн аккуратно вложил рукоять своего Глока Толяну в ладонь. – You are my brother-in-law. I’d rather take a bullet from you than from a firing squad. Go ahead, fuckin’ shoot me!

Не, он не сука, он просто боится тюрьмы больше смерти. Перестанет бояться только если я сдохну. Но это ещё через месяц, а динамит нужен деревне сейчас…

Good idea, wrong mark. I am dead anyway. The village is your responsibility now!

Толян аккуратно приставил дуло Глока к своему виску, и ухмыльнувшись, нажал на спуск. Пистолет издал сухой щёлчок.

It’s not chambered, brother! – укоризненно промолвил Толян.

How did you know?

I did not. – устало ответил неудавшийся самоубийца, отдавая пистолет владельцу.

Дуэйн помолчал и неожиданно спокойно спросил:

– Why don’t we just use the net, man? Just like our fathers did in the good old times, eh?

– Cетями? – критически сощурился Толян. – Заебёшься пыль глотать!

– Why should I swallow the fuckin’ dust, man?

– Just because, мудила! Haven’t you seen their fuckin’ teeth, motherfucka? Это раньше, до радиоактивности, можно было по озеру с сетью бродить. Теперь всё, пипец! That time has gone forever! Тебе яйца влёт отхватят ещё на берегу, а в воде объедят до костей за три секунды.

– Okay, you got a point, man. Walking in the lake may be not a good idea! But why can’t you throw a fuckin’ net from a fuckin’ boat?

Ты глянь на этого гамадрила! Хоть и с юга, а понимает! – притворно восхитился Толян и резко стёр улыбку с лица, собрав жёсткие морщины вокруг рта. – Думаешь ты один такой умный? Пробовали уже, и нихуя! Они суки сразу на дно ложатся и в ил закапываются. Сколько поверху сеть ни таскай, всё равно вынешь голимые водоросли, и нихуя рыбы.

– Fuck! I hear ya, man! Them fuckin’ fish are smart muufuckas! Really smart muufuckas! They’re gettin’ smarter every fuckin’ day!

А хули ты думал? Радиация…

– Well, why don’t you use an old and realiable tool, bro? A fuckinspear!

Острогой, говоришь? Женька Мякишев разок попробовал.

– Мияки шефф? That poor fuckin’ bastard who’d been eaten to the bone in the fuckin’ lake a month ago?

– Yeah, that’s him.

– Holy shit, man! That was real ugly. When the guys pulled his remains out of the fuckin’ lake it was just the fuckin’ bare bones. Сleaned so good there was not even a tiny piece of flesh left. Even his skull was pierced open and eaten fuckin’empty! If he did not wear a little cross on a silver chain, nobody would even ID him!

Ага. Вот я и не хочу чтобы меня так же обглодали, а потом опознавали по крестику. Так что забудь про острогу. Проси, блядь, у начальства динамит! И не пизди, что тебе не дадут.

Толян удивился про себя, как легко ему удалось попросить второй раз, получив отказ в первый. Видать, когда пиздец подкрадётся совсем близко, человеку уже не до принципов…

Серёга Поршнев видал с берега как Женька рыбачил. Говорит, Женька даже пару раз острогу кинуть не успел как эти падлы сгруппировались плотной стаей, разогнались и уебали ему всей толпой в середину борта.

– Like a fuckin’ torpedo, блият!

Во-во! Полсотни бешеных сомов заменяют одну торпеду. Серёга рассказывал – вздохнуть, говорит, не успел, а Женька уже из лодки выпорхнул ласточкой и двух метров не проплыл как его в мелкие клочья… Лодку, говорит, перевернули на раз, а лодочка-то не маленькая была. Я сперва думал, может промеж Серёги с Женькой было чего, и он его это… и потом в озеро.

Дуэйн вылупил сверкающие белки на Толяна после чего покрутил пальцем у виска и выразительно поцокал языком.

Ну чё ты ебальничком-то щёлкаешь? – окрысился Толян. – Хочешь сказать, у вас в Америке людей не режут и в речку не кидают?

– You Russians sickheads are really crazy muufuckas! – горестно покачал головой Дуэйн. – Fo sho you can’t throw no dead man in no fuckin’ river! Somebody will see watch’ya doin’ and call the five-O. The pigs will get ya, the state will give you a fair trial and the fuckin’ judge will sentence you to death. Hello, Old Sparky… So, you better dump a stiff into an old mine… or bury the dead fucker in the woods. Or in a waste field. The best option, burn the fuckin’ corpse in the fuckin’ incinerator and scatter the fuckin’ ashes. And back to the river… Bring the mark to Mexico, wack him and pay the local cops a little money for a little help. Let them through him into the river for you! But again, it’s fuckin’ Mexico. You can’t do the same thing in the States, bro! Ya dig?

Значит у нас и в Мексике людей резать можно, а у вас – нельзя? Цивилизация, ёпт! – покачал головой Толян. – Ладно, не в этом дело. Венька Опарышев рассказал, как его тоже чуть не сожрали. Короче, Венька заприметил как он ходит по самой поверхности. Здоровый, говорит, метр двадцать, не меньше. Венька к нему втихарца на лодке подкрался и уебал ему веслом по спине. Ну, он сразу улёгся кверху брюхом. Венька подгрёб, взял подсачник, нагнулся подобрать, и чё думаешь? Минуты не прошло, а они уже по внутренней связи дежурное подразделение вызвали.

– You’re kidding me, man!

Нихуя! Cлушай дальше. Венька клянётся что всё чистая правда. Подошли они строем из глубины, а перед самой лодкой рассыпали строй и пошли в атаку. Вода блядь вокруг как закипела. Один сразу – прыг! Вцепился – хуяк! Трёх пальцев у Веньки на левой руке как и не бывало. И вёсла, блять, в щепки изгрызли. Хорошо ещё преследовать не стали, а то бы Веньке пиздец. Ну, пальцы-то потом новые отросли. Зелёные и светятся, зато свои. Восемь штук, блять, заместо трёх. Радиация, блядь… Ванька Бахметов неделю назад плакался что у его жены елда выросла. Здоровая, чуть не до колена… И говорит, твёрдая, хоть гвозди забивай…

– I would advise him to take her to the lake and let the fish bite off her dick.

Ты чё! К ней теперь со всей деревни бабы ходят – попользоваться.

You mean, all women in the village turned lesbian?

Да-а-а… – невесело подытожил Толян, не обратив внимания на последнюю реплику Дуэйна. – Служба у озёрных поставлена нихуя не на отъебись. Армия, ёпт… Теперь блять на рыбалку как на войну… Это тебе не в тюрьме в Иллинойсе баланду жрать и душ принимать в наручниках.

– Well, manFuck it, man! – Дуэйн убеждающе положил громадную чёрную лапищу на плечо Толяну. – Weve got plenty of other food! We’ve got farm raised canned tuna, got mushrooms, got soy bean steaks, got spicy pork, all kinds of veggies, got wheat crackers… Oh, man… Блият! Sorry, я забил…

Да ты на нас давно забил, хули…

– Fuck, man! Неужиели ми никак ние можьем поймат этот йобаний твар визаут зе дайнамайт? It’s just fuckin’ fish after all!

– No it’s not just fish anymore! It’s a fuckin’ mutant, a beast from Hell, scary smart! They are highly organized! They behave like fucking military troops! Хуй ты их блять просто так поймаешь! Они скоро умнее нас станут. Я чую, скоро эти рыбки отрастят ноги и начнут вылезать из озера чтобы пообедать чем бог послал. Догадайся, кем! Это уже блять не рыбалка, а война миров! А в деревне ни грамма взрывчатки. С тех пор как Женьку сожрали, никто ведь больше лодки канатами не привязывает. Только цепями или тросом.

– You’re right about that, man! I heard the guys were saying about them biting off the rope and dragging the boat to the middle of the lake. You can’t get it back unless you have another boat.

Вот именно! А от кого эти бляди научились канаты перегрызать? От Женьки, к бабке не ходи! Они Женькины мозги выели! Теперь всё что он знал, они тоже знают. И по времени всё совпадает. Всё как тогда с собачками. Карабаса первым утащили, и с тех пор собакам пиздец. А Карабас ведь не пуделёк какой нибудь был, а блять целый ротвейлер. Ещё год назад вокруг дохуя всяких шавок бегало, одна тупее другой, а сколько сейчас осталось? Ты видел чтобы хоть один пёс из озера или из Утоплянки воду лакал? Даже из ручья или из протоки? Хуй! Только из луж. Собачки тоже блять умные стали.

– You’re right about the dogs, man! Собак болше из речки энд оузероу ние пит. Собак тожие стал pretty smart ass! Как этоу по-вашьему… умни жиоп, there you go! Anyway, the smarter the fuckin’ fish gets, the better it tastes. I’d love to have one of their ugly kind fried for my lunch right now!

– Me too, bro! Слушай, Дуэйн. Ну не будь ты сукой, а! Мы под одной крышей живём уже сколько? Восемь месяцев, бля! Почитай, семья. Я тебя как брата прошу! Ну объясни ты своему начальству чтобы они забросили нам пару тонн динамитных шашек. Или аммонала или тола, да хоть нитроцеллюлозы! Любой взрывчатки, которую можно в озеро кинуть. И запалов ящичков несколько. Забудь ты что ты негр и бывший зэк, стань ты хоть на полчасика нормальным русским человеком, а? Пособи обществу! Мы же тут, блять, жизни лишаемся ради вашей Америки! Уран этот ебучий охлаждаем с плутонием, блять… Машка с Веркой заёбываются каждый день воду таскать, охлаждать эти блядские контейнеры. – на тощем лице Толяна застыло свирепое и умоляющее выражение. – Если мы от радиации загнёмся, то всем пиздец придёт, не только нам, а и вашей Америке! Пока ещё федералы спохватятся и перевезут контейнеры в другое село! Если вообще живых селян где-нибудь найдут. А если не найдут…

Неожиданно со двора послышался прерывистый настойчивый писк зуммера. Толян выглянул в заднее окно, посмотрел на покосившийся сарай, откуда доносился звук, и сплюнул на пол.

Ну вот, блять, и музыка! Дождались, бля… Машка, блядина!! Вставай, блять, воду тащи, охлаждай ёбаный плутоний, блять! Не слышишь как сигнализация орёт? Дождёшься, блять, прилетит опять вертушка с друзьями народа, и отмудохают всю деревню за нарушение договора об ответственном хранении в части технического регламента и температурного режима. И консервы американские отберут! Будем всей деревней хуй сосать! – Толян помолчал и тихо добавил про себя – Хотя, один хер, что от голода помирать, что от радиации…

Машка, не успев проснуться, пулей вылетела из постели, кое-как криво напялила халат, сверкнув рваной подмышкой и ещё одной дыркой поменьше в районе ягодиц, прошлёпала босыми ногами по полу, вдела ноги в резиновые сапоги, открыла заднюю дверь и встала как вкопаная.

Толян, она опять там сидит. Прогони её, я её боюся!

Машка, ну заебала уже! Миномётного обстрела ты не боялась, и от снайперской дуэли не бегала… а лягушку, блять… Ёпт, вот бабы…

Толян взял в углу ржавую тяпку с кривоватым сучкастым держаком, вышел во двор и, кривясь на яркое солнце, начал истово рубить высокие по пояс цветущие папоротники с жирными ярко зелёными стеблями.

Вот блять, тока вчерась порубил, а они суки обратно выросли! За одну ночь, ёпт! И чё-то я не припоминаю чтобы эта травка цвела до радиации.

Внезапно в кустах папоротника шевельнулось жутковатого вида существо защитно-зелёного цвета размером с добрую крысу. Животное задрало перепончатую лапу, уснащённую острыми когтями и брызнуло длинной вонючей струёй, норовя попасть Толяну в глаз.

Толян резко дёрнулся и мотнул головой, уклоняясь от химической атаки, перехватил тяпку поудобнее и в прыжке достал лягушку по буро-зелёной бородавчатой спине, разрубив её на две части. Передняя половинка укоризненно квакнула “блядь!”, поплямкала губами и пробормотала “чтоб вы все в рот еблись!” И затихла. Задняя половина прилежно скребла землю когтистыми перепончатыми лапами ещё минут пять.

Вот суки! И когда же это они бляди по-нашему материться выучились! Всё блять радиация… Машка! Выходи с вёдрами, никто тут больше тебя не караулит.

Из задней двери показался грязный халат, под ним резиновые сапоги, по бокам качались два пустых ведра. На лысой голове у женщины была благочестиво повязана косынка. Не успев шагнуть и шага, Машка взвизгнула и отскочила назад.

Толян! Дурень окаянный, зачем лягуху порубил? Я ж тебя только прогнать её просила!

Зачем, зачем… Я чё, по пять раз на дню должен её гонять? Надоело нах!

Надоело? А кто теперь во дворе комаров со слепнями будет ловить? Улиток ядовитых кто будет жрать? А оводья ты видал какие? Их налетит к вечеру видимо-невидимо, все ноги обгрызут, живого места не останется.

А ты половинки состыкуй да в ямке прикопай, они и срастутся. Назавтра твоя лягуха вылезет, будет как новенькая.

Пока ещё вылезет! За это время мне слепни и всякие мандовошки всё мясо с ног обожрут.

Ну ты если слепней с комарами шибко боишься, ошкури лягуху и шкурой ейной натрись. Два месяца ни одна тварь не укусит.

Ага, натрусь и буду потом как дура в темноте светиться. Меня Дуэйнушка ебать не захочет, скажет не нужна ты мне со светом.

Не боись, Машка! Со светом ему только светлее будет, быстрее дырку твою найдёт. – хохотнул Толян. – Ладно, сеструха, подставляй вёдра.

А ну как Верка его переманит? Бабы в деревне уже сколько живут ни разу не ёбаны! Соседей раньше кого ни пробовала – у мужиков от хуёв одни шкурки остались! У одного только во всей деревне и стоит, даром что чёрный и лопочет не по-нашему. Зато времени зря не теряет, не то что вы, импотенты. Все бабы вокруг на него зарятся!

Ему американцы специальный укол сделали прежде чем к нам отправить! Ну, как они нашим федералам делают, только раз в десять получше. У него теперь есть гены от радиации. Их специальный вирус переносит. Раньше он дикий был и оспу вызывал, а потом учёные его поймали, гены ему скрутили и дали ему погонялку “вектор”. И запрягли пахать. Как пустят его пассажиру по вене, он тут же ему какие надо гены передаёт. Не хочет, сука, корёжится аж до судороги, а передаёт. Учёные, они блять такие, кого хочешь заставят…

Чего-чего передаёт?

Устойчивость к радиации! У кого такие гены есть, у тех и с радиацией стоит, а у нас, понятно, всё давно на полшестого. А теперь без рыбы и вообще перемрём.

Это кто тебе про такой укол сказал?

Он сам и рассказал после пары стаканчиков самогонки. И про укол, и как он в Понтиаке сидел в крытке, на строгом режиме.

Понтиак – это такой американский автомобиль?

Автохуиль! Был когда-то такой автомобиль, его уже сто лет как не выпускают. А вот крытая тюрьма в Иллинойсе с таким же названием стоит, и хоть бы хер! Закрыли его пожизненно за какие-то тёмные дела без права на условно-досрочное. Сидеть бы ему и сидеть, но года через два вывели его, переодели в штатское, на глаза чёрную повязку, и отконвоировали на какую-то секретную базу. А там его ждал какой-то очень секретный полковник. Стал расспрашивать, типа, как тебе сидится, как здоровье, не обижает ли кто, и прочую порожнину. Ну, походил вокруг да около, и наконец приступил. Делаю тебе, говорит, царское предложение. Откажешься – значит до конца жизни в душ и на прогулку – в наручниках, и баб пялить не будешь никогда. Согласишься – выйдешь отсюда завтра утром и будешь служить за границей. Где? в России! Кем? Вернём тебя в армию, восстановим в звании, судимость с тебя снимем. Пройдёшь подготовку, будешь служить наблюдателем, снимать показания с приборов. С каких? Со счётчиков Гейгера. А?! Что?! Ничего! Жёлтые ботинки… Сделаем тебе секретный укол стоимостью полтора лимона зеленью. После него никакая радиация не страшна, и стоять будет как у молодого зайца. Там в России найдёшь себе и бабу, и вино, и кино, и прочее домино.

Мама рóдная… Это значит ему как в старые времена, тюрьму ссылкой заменили. – Машка прочувствованно вздохнула. – А мне он никогда не рассказывал…

Ну а как ты хотела… Понятное дело, у нас тут не Америка, житуха тяжёлая,. Народишко большей частью повымер, времена мутные. Радиация опять же давит… но всё же не Понтиак. А может быть, это просто легенда прикрытия…

Чего? – Машка недовольно поморщилась. – Ты по-русски выражаться можешь?

Ну то что ему в разведцентре велели про себя рассказывать, короче. Если это не легенда, а правда, то он у нас тут даже не как вольняшка на промзоне, а ему всего-то зэковскую робу на армейскую х/б поменяли. Но есть одна заковыка. Не вижу я в нём тюремных ухваток, хоть убей. А должны быть! Тюрьму из человека не вынуть никогда. Стоит раз побывать, и на всю жизнь.

Во как? А я то всё думала-гадала, и чё это он меня вроде как по-тюремному пользует, со знанием дела… Мой-то Колчин, покойник, так сроду не умел. Впрочем, я когда за него замуж шла, знала уже что ебаришко-то он средненький.

А ты-то откуда знаешь как по-тюремному?

Много будешь знать, скоро состаришься. – хитро ухмыльнулась Машка щербатым ртом и повесила ведро на крюк водяной колонки.

Толян нажал на тугой рычаг обеими руками, и в ведро полилась ржавого цвета струя, сперва дробно побренчав об дно, а затем крутя мутноватые вихри во вспухающей толще воды. Машка набрала второе ведро и пошла к сараю, с отвращением пнув по пути заднюю часть разрубленной лягушки. Лягушачий зад дёрнулся и тоскливо заскрёб длинными когтями по земле. Машка испуганно ойкнула, расплёскивая воду из вёдер, и ускорила шаг.

Зашли в сарай. Ветхие стропила с трудом удерживали дырявую крышу из полусгнившей дранки, на которой почти уже не осталось рубероида. На стальных сборных стеллажах в два ряда располагались огромные металлические ящики по форме и размерам напоминавшие иностранные гробы. Ближайший к двери ящик источал сильный жар и тонко назойливо верещал. Машка отошла подальше, размахнулась и окатила ящик водой из ведра. Ящик зашипел густо и злобно как Змей-Горыныч, и сарай наполнился облаками пресного пара. Машка облила ящик из второго ведра, и через минуту пронзительная трель сигнализации затихла. Толян проводил глазами Машкин зад, удаляющийся с пустыми вёдрами обратно к колонке, хмыкнул, подошёл к одному из контейнеров и стал внимательно его разглядывать.

К верхней панели контейнера была приварена металлическая пластина с эмблемой радиации и надписью: “Контейнер КХДМ-3П. Модифицирован для хранения Плутония 239. Собственность ХДМ “Откат”. Складировать в высоту не более двух рядов. Не кантовать! Избегать контакта с едкими химическими веществами! Работникам ХДМ без допуска по форме “30А” вскрывать контейнер и изменять режим его работы категорически запрещается. Посторонним лицам запрещается приближаться к контейнеру, рассматривать его, фотографировать и производить любые иные действия с контейнером под угрозой уголовного преследования.”

Рядом с этой пластиной располагалась небольшая дверца из толстого закалённого стекла. За стеклом виднелись какие-то надписи. Толян раньше не интересовался, а тут отчего-то вдруг нагнулся и начал разбирать нечёткие буквы:

Содержимое ёмкости: оружейный плутоний 239

Масса: 7571 грамм

Форма: полусфера, диаметр 122 мм

Дата укладки: 12 марта 2027 года

Время окончания укладки: 15:23 Мск

Укладчица: Михеева Н.А.

Замедлители нейтронов засыпаны в полном объёме.

Засыпал и утрамбовал по схеме: Свидригайло М.И.

Цифровую комбинацию для кодового замка с окончанием “2379” подготовил сменный шифровальщик: Рабинович М.И.

Ёмкость закрыта на кодовый замок, загерметизирована, опломбирована и установлена в режим бессрочного хранения.

Ответственный установщик: Шишкин В.А.

Контролёр: Печужкин И.П.

Герметичность ёмкости и отсутствие утечки радиации проверил:

Техник-дозиметрист Хайруллин Р.М.

К боку контейнера был небрежно приклеен ярлык. “Разнарядка на ответственное хранение №717. Контейнер отгружен для установки в хранилище полевого типа №57/1, дислокация: село Пронькино, Красногвардейский район”. Рядом с ним был прилеплен ещё один: “При обнаружении визуальных признаков повреждения контейнера немедленно сообщить по телефону 237…” .Часть ярлыка с окончанием телефона была оторвана. Понятно было, что ярлыки были приклеены уже после Пандемии, когда у немногих оставшихся в живых людей уже не было ни умения ни сил делать что-либо разумно и правильно.

Толян неожиданно вспомнил как он учился с Мишкой Свидригайло в одном классе, как они вместе воровали деньги из карманов польт и плащей в учительской раздевалке, сшибали карманные деньги у младших учеников на переменах, а потом бегом огородами пробирались к одноногому инвалиду без возраста Ваньке Найдёнову. Инвалид покупал в сельмаге на неправедные деньги сетку креплёного вина, оставлял себе согласно уговору одну бутылку, а остальное отдавал малолетным жуликам и выпивохам. Бухали обычно после уроков в туалете. Бутылки со спиртным и краденые деньги прятали за вентиляционной решёткой на случай неожиданного шухера.

Во время Пандемии, когда обезлюдели все города в стране, и почти половина деревни переселилось на погост, Мишкин брат Валера и сестра Ирка, которой Толян пару раз успел слазить под юбку, померли одни из первых, затем померли Мишкины родители, а сам Мишка уцелел единственный из всей семьи. Сам Толян был одним из немногих кто заболел, и не только выжил, но и сохранил при этом человеческий облик.

У большинства из тех, кто не умер через неделю после начала болезни, на теле появлялись многочисленные наросты, сознание меркло, и несчастные превращались в жутких существ, покрытых чешуёй, перьями, шерстью и древесной корой, со множеством конечностей в виде лап, плавников, крыльев и щупалец с присосками, между которыми теснились глаза, уши, ноздри, когти, жабры, ветки с листьями, крабьи клешни и паучьи жвалы.

Казалось, сам дьявол вылез из огненной геенны, преисполненный намерением создать самое совершенное живое существо, и использовал поистине дьявольскую мощь чтобы снабдить свои творения всеми наличествующими на Земле продуктами биологической эволюции. К сожалению, он нимало не позаботился о том, как все эти разнородные органы будут уживаться в одном организме, потому что главной его задачей было утереть нос господу-богу остроумным дизайном. Поэтому он беспардонно оставил самую муторную часть проекта – внедрение и авторский надзор – на усмотрение Вседержителя. В общем, хотел как лучше, а получилось как всегда.

Существ этих стали называть химерами. Они медленно ковыляли по городу, выискивая свалки и помойки и пожирая любые отходы. Живых людей они не трогали, предпочитая питаться трупами и экскрементами. Считалось что химеры разносят неизвестную заразу, которая косит людей, поэтому их отстреливали, а тела стаскивали в кучи и сжигали на гигантских кострах из автопокрышек.

Брат Толяна Алексей, или по домашнему Лёха, тоже заболел и выжил. Он не превратился в химеру, но стал быстро глохнуть и через три месяца полностью потерял слух.

Потом Мишка получил всему селу на зависть работу засыпщика в ХДМ “Откат” и всем хвастался, какие деньжищи ему отваливают за посидеть два часа в день с совочком, засыпая и утрамбовывая графит в железные ящики. Мишка отремонтировал и обставил избу, накупил жене никому не нужные в деревне золотые кольца и дорогие меха, поставил во дворе новый сарай и хлев, в котором хрюкали сытые поросята, купил огромный чёрный джип Гранд Чероки, у которого через три дня кончился бензин, а в деревне к тому времени ГСМ было уже не достать. А ещё примерно через полгода Мишка, перекидываясь с приятелями в картишки и выпивая по маленькой, неожиданно закатил глаза, захрипел и перестал дышать. Ребята уложили Мишку на лавку, расстегнули рубаху и собрались было откачивать, но тут у него обильно пошла кровь изо рта, носа, глаз и ушей. Даже из заднего прохода потекла жидкая красная юшка, в изобилии просачиваясь на лавку сквозь штаны.

На другой день Мишка посинел и так раздулся что пришлось срочно переделывать гроб и хоронить уже в заколоченном. На дно гроба застелили клеёнчатую скатерть, содранную с Мишкиного обеденного стола, чтобы не натекло на пол в похоронной Газели по дороге на погост. Из Газели был вынут движок, бензобак и все лишние железяки, и тащила её пара лошадей на самопальной упряжи. Работающие автомобили и ГСМ к тому времени остались в наличии только у федералов. Экономика и товарно-денежная система стремительно свёртывалась в ноль…

…Машка моталась с вёдрами от колонки к сараю, усердно обливая контейнеры, а Толян поставил тяпку в угол, взял вместо неё лопату, отрыл ямку, сбросил туда обе лягушачьи половины и, тщательно их состыковав, начал закапывать, неспешно приминая грунт и размышляя о том, что скоро закопают и его самого. Если будет кому…

…Не успела провалиться от дождей рыхлая Мишкина могила, как пришла вторая волна Пандемии, выкосившая последние остатки городского населения. В ХДМ “Откат” стало совсем некому работать. Централизованная система охлаждения без профилактического обслуживания и регламентных работ вышла из строя. Ремонт был невозможен по той же причине по какой не проводились регламентые работы: все хэдээмовские спецы перемёрли во время Пандемии.

Между тем в лишённый системы охлаждения аварийный ХДМ стали лихорадочно свозить контейнеры с ураново-гадолиниевым, ториевым и плутониевым топливом. Умирающие от лучевой болезни водители привозили с обезлюдевших атомных электростанций на открытых платформах и самосвалах пышущие жаром ТВСы, дымящиеся решётчатые кассеты с ТВЭЛами, какие-то свинцовые контейнеры со значком радиации и, не успев иногда даже разгрузить, падали замертво прямо во дворе. Ни военные, ни гражданские не знали, что делать с этой прорвой разномастных радиоактивных материалов, свезённых в ХДМ со всей страны, сваленных где попало и наскоро присыпанных графитовым порошком.

Откуда-то прознали, что в находящейся неподалёку межреспубликанской психбольнице среди немногих оставшихся в живых пациентов чудом сохранился последний в стране профессор физики. На следующий вечер в ХДМ доставили ледащего мужичонку лет шестидесяти в полосатой робе и с совершенно безумным взглядом из-под треснутых очочков. Его накормили гречневой кашей с тушёнкой, напоили горячим сладким чаем и настойчиво попросили хотя бы ненадолго прийти в себя и дать рекомендации по утилизации ядерных материалов. Умалишённый физик два раза тихо икнул в знак согласия, и его провезли на автомобиле по территории ХДМ чтобы помочь составить представление о предстоящей задаче. Оглядев светящиеся во тьме радиоактивные терриконы, невменяемый профессор затрясся от ужаса, пробормотал что-то про йодную яму и тихо впал в кататонический ступор, из которого уже и не вышел.

На следующее утро стали выяснять, как правильно соорудить йодную яму_1. Коматозный профессор не реагировал ни на пощёчины, ни на прижигания залупы сигаретой, а кроме него ответа на вопрос не знал никто. Наконец, посовещавшись, на заброшенной территории километрах в двух от ХДМ направленными взрывами аммонала вырыли котлован метров пятьдесят в диаметре и пятнадцать глубиной. В этот котлован сгребли бульдозерами раскалённые дымящиеся решётки с ТВЭЛами и ТВСы, сваленные по всей территории, побросали туда же контейнеры с топливными таблетками и прочую радиоактивную дрянь, после чего залили всё это сверху из бочек всеми запасами медицинского йода, раствора Люголя и йодсодержащих рентгеноконтрастных жидкостей, которые удалось найти на складах главного аптекоуправления. Со дна йодной ямы донеслось жуткое шипение, затем яма яростно заклокотала, и в воздух поднялись циклопические клубы густого коричнево-фиолетового дыма. Ликвидаторам пришлось убраться подальше чтобы не задохнуться насмерть, а позволить себе умереть чуточку благопристойнее и на несколько дней попозже.

Через день, когда про йодную яму уже напрочь забыли, земля под ногами содрогнулась с такой силой, что все решили, что началось землетрясение. Ебануло так что сдуло все деревья, кусты, радиомачты и всё прочее что торчало из земли в радиусе трёх километров от эпицентра. Здание ХДМ устояло, но его стены семиметровой толщины покрылись глубокими трещинами, а местами здание осело до полуметра. Когда наконец поняли, что произошло, к котловану послали двух смертников, облачённых в ОЗК с противогазами, разведать обстановку. Те заглянули в йодную яму и не обнаружили на её дне ни ТВСов, ни решёток с ТВЭЛами, ни йода, ни даже самого дна. Куда провалилось дно котлована вместе со всем содержимым, смертники ни выяснить, ни тем более кому-то расказать не успели: из динамиков раздались звуки жуткой блевоты, перешедшие в бульканье и хрипы, и всё затихло.

Радиационного техника, руководившего всей операцией за неимением настоящего инженера, военные отвели на зады, поставили к потрескавшейся бетонной стенке и уже совсем было расстреляли, но в последний момент подкатил на УАЗе военный комендант с полковничьими звёздами на полевой форме и ещё издалека заорал из окна автомобиля “Ат-ставить расстрел! Этот щегол пестрожопый у меня подохнет при исполнении служебных обязанностей!” Техник же не обращал внимания ни на расстрел, ни на его отмену. Он тупо повторял как заведённый одну и ту же фразу: “Реакторное топливо не взрывается… Реакторное топливо не взрывается…”.

Кулак разъяренного полковника с размаху прилетел технику в морду.

Не взрывается, блять? А это что, слон напердел?! – показал он на глубокие трещины в исполинских стенах.

Техник пошатнулся, выплюнул сгусток крови и половину зуба, посмотрел на полковника как на идиота и объяснил как пятилетнему ребёнку:

Реакторное. Топливо. Не взрывается! – после чего незамедлительно получил ещё раз в морду и тихо сполз по стене вниз.

Между тем оставшиеся контейнеры в пострадавшем здании ХДМ нагревались всё сильнее, и нужно было срочно их охлаждать чтобы избежать ещё большей утечки радиации и новых взрывов ибо новая физическая реальность никого не миловала. Выход, как всегда, нашли военные. Вооружённые федералы на военных грузовиках стали разъезжать по окрестным сёлам и, угрожая немедленным расстрелом в случае отказа, мобилизовывать местное население охлаждать контейнеры с делящимися материалами.

Мобилизованных привозили на территорию ХДМ и размещали в утеплённых армейских палатках УСБ-56 на двухярусных нарах по 80 человек в палатке. Каждому мобилизованному выдавали спальник, миску, ложку, кружку и два ведра и заставляли работать посменно, круглосуточно охлаждая контейнеры водой. Два раза в день кормили сухим пайком и консервами из стратегических резервов и наливали в кружку кипятку из дровяного титана – электричества к тому времени уже давно нигде не было.

Раз в неделю “ураноармейцам”_2, как стали называть мобилизованных, устраивали помывку и смену белья в банно-прачечной палатке. Там же выдавали витамин C, десяток жёлтых липких драже в одни руки, и ещё какие-то тёмно-зелёные таблетки, вроде от радиации. Через полтора месяца, когда у мобилизованных выпадала большая часть волос и зубов, и от простого прикосновения пальцем на коже оставался кровоподтёк, их отпускали домой. В палаточный городок привозили новую партию мобилизованных, а демобилизованные нестройной толпой уходили восвояси.

Не пройдя и пары-тройки километров, они один за другим падали без сил у обочины, трудно всасывая воздух проваленными синюшными ртами и неуклюже пытаясь подняться. Через час-другой откуда-нибудь притаскивалась, ковыляя на разномастных лапах, химера, затем ещё одна, а затем быстро собиралась целая стая. Химеры бродили поодаль, пронзительно скрежеща челюстями и чавкая присосками. Они терпеливо ждали пока умирающие перестанут шевелиться, чтобы начать гнусное пиршество.

Домой в родные сёла никто из демобилизованных ураноармейцев ни разу не доходил, зато все обочины дорог вокруг ХДМ были густо усеяны человеческими костями, тускло посверкивавшими из обрывков одежды, шевелящихся на ветру…

Когда Толян, утрамбовав лягушачью ямку, зашёл обратно в избу, Машка сидела за столом и вяло ковырялась вилкой в банке с американскими консервами – тушёное мясо с овощами – а Дуэйн сосредоточенно разворачивал антенну спутниковой радиостанции, готовясь к очередному сеансу связи…

Дуйэн Джеремия Робинсон впервые появился в Пронькино в тот день когда команда федералов приехала в село проверить состояние полевых хранилищ делящихся материалов, оборудованных там неделю назад. Хранилища содавались в типичном для федералов стиле: с платформы тягача юрко соскочил по откидным направляющим оранжевый автопогрузчик, а из кунга подошедшего “Урала” высыпались солдатики с секциями сборных стеллажей в руках. Ни у кого не спрашивая разрешения, военные мигом собрали стеллажи в сарае у Толяна и ещё у пятерых местных жителей, выглядевших поздоровей, и погрузили на них контейнеры с радиоактивной бедой. Затем собрали деревенских жителей и зачитали им короткий приказ, обязывающий их регулярно охлаждать установленные контейнеры, поливая их обычной колодезной водой, покуда живы. За неисполнение приказа или попытку побега с радиоактивной каторги жителям полагался расстрел на месте. Вопросы есть? Вопросов нет.

Прибыв в Пронькино во второй раз, полковник Аксёнов и его заместитель майор Галай действовали всё так же споро и убедительно. Взвод автоматчиков прочесал село и быстро собрал мужскую часть населения на всеобщее построение, совсем чуть-чуть постреливая в воздух для ускорения процесса, а майор Галай моментально построил селян в одну шеренгу на импровизированном плацу у здания сельсовета.

Смирррр-наа! Рравнение! на-а-а-а середину! Вольно!.. Бля-а-ать!!! Товарищ военнослужащий запаса! Была команда “вольно”, команда “разойтись” нихуя не подавалась – так куда же ты из строя попиздовал? Как, блять, фамилия? Громче, не слышу! Чагин? И продолжает пиздовать! Ёёё…Чагин, ты издеваешься или ты луноход? Срочную служил? Ах, блять, плоскосто-о-о-пие! Ну ладно, становись в строй, мудила. – бравый майор Галай горестно вздохнул. – Вобще, сборы бы вам очень даже не помешали, жаль, блять, обстановка не позволяет. – майор заглянул в тетрадку – Так, блять… Старший сержант запаса Анатолий Лиговцев, два шага вперёд! С тобой хочет поговорить не какой нибудь там хер, а целый полковник Аксёнов.

Толян шагнул из строя и вскинул было руку чтобы отдать честь приближающемуся полковнику, но посередине движения резко передумал и опустил ладонь.

Ат-ставить, Лиговцев! К пустой голове не прикладывают. Но молодец, выучки не потерял. Ты кем срочную служил? ВУС у тебя какой?

Автослесарем, товарищ полковник! ВУС 700, мастер третьего разряда.

Тааак, автослесарем… – протянул полковник, заглядывая в кожаную папку. – Открываем личное дело и читаем: ВУС 100, старший разведчик-сапёр. Проходил срочную службу в особом десантном разведбатальоне NN военного округа, с всесторонней подготовкой в разведшколе к выброске на территории вероятного противника и углублённым изучением американского английского языка. Перед демобилизацией своего призыва получил звание старшего сержанта и остался на сверхсрочной службе ещё на два с половиной года в должности помощника инструктора по минно-взрывному делу а также инструктора по разговорному языку вероятного противника, которым овладел в совершенстве. По окончании срока службы был поощрён часами “Командирские” и денежной премией. Лиговцев, блять, ты кого наебать хотел, волчара?

Толян стоял по стойке смирно, изобразив на лице полное безразличие.

Значит так, блять, разведчик! Властью, данной мне как военному коменданту Особого Федерального округа номер 27 я тебя мобилизую. Уклонение от мобилизации в условиях чрезвычайного положения ка-а-а-ррается! Как? Правильно, расстрелом на месте! Вопросы есть? Вопросов нет… Приказ о твоей мобилизации подготовлен и вступает в силу с момента получения тобой мобилизационной повестки и предписания. Возьми у майора Галая, ознакомься и распишись в получении.

Толян поставил на бумаге неровную закорючку и отдал майору ручку и папку с подписанным листком. Полковник обвёл взглядом нестройную шеренгу и хмыкнул:

Лысые, блять, черти, все до одного, прямо как только что из учебки… Старший сержант Лиговцев!

Слушаю, товарищ полковник!

Слушай сюда, разведчик! На казарменное мы тебя ставить не будем, службу будешь нести по месту жительства. Пр-ри-казываю тебе наладить взаимодействие с наблюдателем из Соединённых Штатов Америки мистером Робинсоном и обеспечивать ему выполнение поставленной задачи. Дуэйн Робинсон, воинское звание кап-ррал, ат-ка-ман-ди-рррован министерством аб-ба-р-р-оны, блять, и особой комиссией по ядерной энергетике Соединённых Штатов Америки – полковник набрал в лёгкие воздуха – в ХДМ “Откат”, блять, для постоянного наблюдения за режимом хр-р-ра-а-нения делящихся материалов в хранилищах полевого типа номер пятьдесять семь дробь один, блять… пятьдесять семь дробь два, блять… а также три, четыре, пять и шесть! Непосредственным куратором капрала Робинсона на данной территории является ка-антррактор минобороны США частное охранное предприятие Блэкуотер, оно же Зи Сервисиз. Твоя ближайшая задача, Лиговцев – обеспечивать перевод, взаимопонимание наблюдателя с местными жителями, вообще присматривать за иностранцем чтобы не упился насмерть, в речке не утонул и собаки не порвали. Проследи чтобы он по бабам не шлялся и хуй по дороге не потерял. И не дай бог, блять, это уже к каждому из вас относится – полковник обвёл глазами строй – если тронете хоть один волосок на его лысой чёрной башке, виноватого искать не буду, а повыдергаю всем руки и ноги, а что останется покидаю, блять, живьём в силосную яму и засыплю сверху реакторным плутонием. К нам вчера приехал спецконвой из Европы, блять, и привёз тридцать семь с половиной тонн этого гавна. А мы, блять, должны его куда-то пристроить. Предложения есть? Предложений нет.

По шеренге прошла лёгкая рябь, там и сям послышался угрюмый шепоток.

Лиговцев, поселишь наблюдателя у себя в хате. Поставишь койку, матрац найдёшь. Если понадобится, выдашь ему полотенце, простыни, бритвенный набор, шитвянку и прочее вещевое довольствие. Всё что надо получишь у прапорщика Амельченко, вон он стоит у того ЗИЛа, тебя ждёт. Вопросы есть, разведчик?

Чем кормить американца, товарищ полковник? Он ведь на нашей деревенской пище недели не протянет.

Сержант, насчёт еды не парься. Блэкуотер обо всём позаботится. Будете теперь всей деревней жрать американские консервы и пить кока-колу. Ну и остальное чего вам будет нужно по необходимости американцы вам подкинут. Радиопротекторов не проси, у нас их даже на личный состав не хватает.

Товарищ полковник, а где же наблюдатель?

Ты что ж фишку не сечёшь, разведчик?

Толян срисовал глазами местность, выцепив на горизонте чёрную точку. Точка постепенно увеличивалась, превращаясь в транспортный вертолёт Bell-412 с эмблемой “Xe Services LLC” на борту. Не долетев метров ста до построения, вертолёт завис в метре от земли, и из него вывалился огромный армейский рюкзак, а вслед за ним ловко, по-кошачьи выпрыгнул исполинских размеров негр, одетый в летний камуфляж натовского образца. Не оглядываясь на взмывший вертолёт, чернокожий посланец небес легко забросил рюкзак на плечи и уверенно зашагал прямиком к полковнику и Толяну.

…Пока Машка поливала контейнеры, а Толян закапывал лягушку и предавался воспоминаниям, Дуэйн успел обойти остальные пять хранилищ, представлявщих собой такие же убогие сараи во дворах у селян, набитые радиоактивными контейнерами, и замерить уровень радиации в каждом из них. Теперь он сидел в позе лотоса рядом со своей радиостанцией и священнодействовал. Сперва Дуэйн подсоединил переносной счётчик Гейгера с самописцем и флэш-памятью к хитрой клемме на корпусе радиостанции и слил таким образом своему начальству суточные данные о радиационной обстановке. Затем последовал короткий устный доклад.

Как обычно, Толян из Дуэйновского доклада нихера не понял, потому что он почти целиком состоял из аббревиатур, цифр и условных наименований, которые Толяну были неизвестны. Но приказа расколоть и понять эту галиматью Толян не получал, а потому насчёт доклада не парился. Заставить несговорчивого афро-американца попросить у начальства динамита было гораздо актуальнее ибо от этого зависела сохранность шкуры Толяна – и не только его одного – в течение самого ближайшего времени.

Неожиданно Дуэйн сделал жест рукой, приглашая Толяна подойти поближе и одновременно приложил пальцы к губам, призывая сохранять молчание. Американец протянул Толяну небольшой наушник, который тот незамедлительно пристроил у себя в ухе. Дуэйн поправил микрофон у рта:

– Echo eleven, echo eleven! This is Meerkat one. Do you read me? Over.

– Meerkat one, this is Echo eleven. I read you. Over. – продребезжал наушник в ухе у Толяна.

– There is one more thing, sir. Over. – осторожно произнёс Дуэйн, скорчив жуткую рожу и показывая Толяну оттопыренный средний палец.

– What is it, corporal? Over.

– It’s a special supply request, sir. Over.

– What kind of supplies do you need? Over.

– Need about four hundred kilos of regular explosives. Dynamite or slurry like Tovex or straight TNT in sticks with burning caps and safety fuses with the burning time about 60 seconds. Over.

– What do you need it for, corporal? We are not planning any special ops in this area that require explosives. Over.

– I need it for my personal use, sir! Over.

– Personal use? Are you going to blow up the fucking village or what? Over.

– Sir! No, sir! Nothing like that, sir. Over.

– Then how are you gonna use this shit, you gear queer? Over.

– It’s the natives, sir. The only way for them to repel radiation and stay alive is to keep eating some monster mutant fish out of a local lake, sir! But the fish grew some brains and fights back furiously. The natives can’t catch it anymore because they ran out of dynamite, sir! Over.

– Meerkat one, listen up! The natives are expendable. Their well being is not your concern. When they get zapped by radiation, the Russian feds will eighty-six the rest of the village and move the field storage units to a different place. When that happens we’ll pick you up and drop you to the next location. Over.

– I understand, sir. I just thought it would worth a try to extend their life expectancy. It would be humane, sir! Colonel, please listen! Those explosives might really save a bunch of human lives, the entire village! Please, sir! Over.

– Corporal, are you out of your fucking mind? We can’t have highly explosive materials next to the storage of weapon grade plutonium and shit! Do you understand? Over.

– Sir! Yes I understand, sir! Over.

– Corporal, I make it your personal responsibility to prevent any explosives on site! As to the natives, all we want is their assholes and elbows in those damn storage units till the minute they’re gone. Is that clear, corporal? Over.

– Roger that! Over.

– Very good, corporal! Over and out.

Пидарасы. – кратко прорезюмировал Толян содержание радиообмена.

А я тиебие сэразу ние говорил, блият, да? – меланхолично ответил Дуэйн. Толян в ответ скривился и сплюнул словно у него болел зуб, после чего секунд десять задумчиво мял себе ладонью шею и затылок.

Вот суки! Значит, выходит нам помирать… А ты всё же мужик! Держи краба. – Толян поймал громадную чёрную ладонь и стиснул с такой силой, что Дуэйн непроизвольно вырвал руку и удивлённо потряс пальцами у себя перед глазами.

– A convicted felon, huh? – усмехнулся Толян. – Dishonorably discharged and locked up, eh? Then, after two years in a military prison, honorably restored, reenlisted and sent straight to Russia? Thats weapon grade bullshit, man!

– Whatever! – чисто по-американски ответил Дуэйн и тут же продублировал свой ответ по-русски – Не веришь, ну и хуй с тобой…

Всегда со мной. – пробормотал Толян. – Но скоро, видать, отвалится… С динамитом или без, а на озеро идти придётся!

Машка тем временем слазила в погреб, подошла к столу и вывалила на него из подола штук пятнадцать крупных картофелин. Клубни испускали слабое голубоватое свечение.

Братушка, а скажи, отчего картошка светится? – спросила Машка, удивлённо вертя в руках фосфоресцирующий клубень.

Картошка состоит из чего? – ответил вопросом на вопрос Толян.

Из крахмала, из чего же ещё. Думаешь, я совсем дура!

Правильно. – подтвердил Толян. А крахмал из чего состоит?

А я откуда знаю! – возмутилась Машка. – Не знаешь сам, так и скажи!

А крахмал, сеструха, состоит из молекул и атомов, ионизированных наведённой радиацией. Когда возбуждённый электрон в атоме переходит на более низкоэнергетическую орбиту, атом испускает квант света. Если плотность потока этих квантов превышает пороговое значение зрительного восприятия, картошка начинает светиться.

Не знаешь ты сам ни хрена! Профессора мне тут изображает. – рявкнула Машка, с лязгом схватила из жестяной раковины остро отточенный штык-нож, приспособленный для кухонных дел, пододвинула к себе помойное ведро и стала быстро чистить картошку. Спиральные светящиеся кружева очисток раскачивались в воздухе и падали в ведро, устилая его дно переливающимися узорами, напоминающими огни святого Эльма.

Поели горячей толчёной картошки с американской свиной тушёнкой. Запили американским же чаем Липтон со вкусом лимона. После еды подремали, потом потянулись на двор по нужде. Во дворе радиация, казалось, давила сильнее чем в доме, усиливала скуку и сонливость.

Ещё чуток подремали и не заметили как солнце скрылось за лесом, и на землю пал мрак. Машка потрясла в руках хитрую лампу, сделанную из обычной стеклянной банки, и повесила на крюк под потолком. Лампа плавно налилась холодным мерцающим светом, и Машка загремела железной посудой, намывая её в оцинкованной лохани. Дуэйн читал маленькую библию в чёрной кожаной обложке и благочестиво перебирал костяные чётки – если верить его рассказам, он к этому приучился в тюрьме. Толян осторожно приподнял половицу и вытащил из-под неё укутанный в тряпицу коротковолновый радиоприёмник.

Телевидение окончательно умерло во время второй волны Пандемии вместе с телеведущими, тележурналистами, артистами, шоуменами, операторами и инженерами. Умерли радиостанции и газеты, предприятия, школы и больницы, бары, рестораны и ночные клубы, киоски с дешёвой водкой и презервативами и роскошные сауны. Умерла наполняющая все эти места шумная, пёстрая, жадная до удовольствий городская толпа, к которой Толян с малых лет испытывал бесконечное презрение, какое вероятно испытывает сидящий в глубине паутины паук-крестовик к мотылькам и бабочкам, бесцельно порхающим по жизни на лёгких и нарядных но непрочных крыльях.

Перед Пандемией все оказались равны – и олигархи, и финансовые воротилы, и вконец обнаглевшие, не знающие себе ни в чём отказа чиновники, и не в меру расплодившийся офисный планктон, и узбекские дворники, и мальчики-мажоры, и метросексуалы, и скинхеды, и футбольные болельщики. Смертельная лихорадка не пощадила почти никого.

Немногие уцелевшие горожане оставили мёртвые города и перебрались в деревни и сёла, тоже сильно пострадавшие от Пандемии, но всё же сохранившие некоторую жизнеспособность. Поскольку средства массовой информации перестали существовать, никто из сельских жителей не знал сколько народу осталось в живых, кому принадлежит верховная власть в стране, да и есть ли она вообще.

Фактической властью на местах были военные, поскольку у них было оружие, боеприпасы, автомобильный транспорт и средства связи. Но военное начальство не только не просвещало уцелевшее население о ситуации в стране, но и напротив – под угрозой расстрела велело селянам сдать все коротковолновые радиоприёмники, а также все батарейки и аккумуляторы, даже не работающие. Делалось это якобы с целью недопущения распространения панических слухов. Длинноволновые приёмники и телевизоры у людей не отбирали – в стране не осталось действующих радиостанций, по телевизору можно было смотреть разве что фильмы и видеозаписи из прежней жизни, но поскольку электричество давно отошло в область предания, всё что включалось в розетку превратились в никому не нужный хлам.

Впрочем, древний Толянов коротковолновик, работающий от самопальной батареи, построенной из глиняных крынок, наполненных уксусом с помещёнными туда медными и железными пластинами, позаимствованными в развалинах автотракторной мастерской, тоже не мог ответить на самые животрепещущие вопросы: сколько в стране осталось живых людей в целом и по областям? кому принадлежит власть в стране? продолжают ли ещё где-то в мире умирать люди от лихорадки или после тотального опустошения Японии, Индии и Китая Пандемия закончилась?

Без ответа оставался самый главный вопрос – что же будет дальше? С постоянно растущей радиацией, с жуткими контейнерами, которые военные под дулами автоматов всучили селянам, обязав под страхом смерти охлаждать их водой днём и ночью, с облысевшими от радиации односельчанами, которые и вовсе повымрут, если не будут употреблять в пищу озёрную рыбу, превратившуюся от той же радиации в свирепого мутанта, который и сам норовит всех сожрать… Куда дальше повернёт теперешняя мутная жизнь, которую уже и жизнью назвать язык не поворачивается.

После второй волны Пандемии в коротковолновом эфире не было слышно ни слова по-русски. Безмолвствовали и европейские радиостанции. Судя по передачам, из всех стран уцелели только США с Канадой, Австралия и Бразилия, периодически прорывавшаяся в эфир на португальском языке. Понять обстановку в мире было невозможно. Американцы кое-как озвучивали местные новости, а о событиях за рубежом не говорили ни слова, как будто весь остальной мир умер и перестал существовать. Австралийцы были по горло заняты помощью соседям, сильно пострадавшим от Пандемии – Новой Зеландии. Бразильцы молились богу, танцевали босса-нову и играли в футбол – за отсутствием вымерших соперников – сами с собой.

Терпеливо собирая по крупицам картину событий из разрозненных передач, как учили на курсах в разведшколе, Толян весьма быстро обнаружил, что в США и в Канаде Пандемия повела себя совершенно по-иному. В то время как во всех прочих странах она выкашивала всё население без разбора, в Северной Америке она избирала свои жертвы весьма хитроумно и изощрённо.

Сперва огненная лихорадка оставила без работы большинство врачей, сведя со света всех хронически больных, стариков и инвалидов, уничтожила обитателей всяческих домов призрения и всех без исключения тюрем, где она убила и заключённых, и администрацию, и вольнонаёмный персонал. Не миновала она и криминалитет, разгуливающий на свободе.

Следующими сгорели традиционно не работающие потомственные получатели велфера и фудстемпов, в основном чернокожие. Обезлюдели городские гетто и даунтауны где жил весь этот весёлый, разгильдяйский, воровитый, громкоголосый, нагловатый и праздный народ.

До самой своей гибели эта маргинальная культура, разросшаяся как гигантский сорняк и нагло распустившаяся на социальных щедротах, предоставляемых в виде откупа могучей товарно-денежной цивилизацией белых людей, была в непрестанном конфликте с этой цивилизацией чуждой им по темпу, нерву, нраву, организации мыслей и порядку вещей.

С одной стороны, машинная цивилизация, созданная белыми людьми, материально обеспечивала эту социальную страту, делая её всё более многочисленной и наглой, а с другой – жёстко насаждала в ней порядок, искореняя присущую этому народу анархию и исправно сажая в тюрьмы чересчур своенравных и непокорных маргиналов, не желающих жить по закону белого человека.

По странной насмешке судьбы в этих чёрных кварталах уцелели лишь уличные музыканты и танцоры, навсегда потерявшие самых горячих своих поклонников. Они были истинным голосом этих людей потому что умели выражать в музыке и в танце вибрации их мятежных и раскрепощённых душ, не искалеченных офисными галерами капитализма, их гибкую текучую грацию, их мощную горячую экспрессию, какой не бывает у белых людей, раздавленных тяжким гнётом корпоративных правил и вечно страдающих от переутомления и стресса.

Как говорится, цирк уехал, а клоуны остались… Точнее, остались замечательные, редкие по красоте цветы, потерявшие свои корни и стебли и питательную почву, из которой они росли – самобытную культуру негритянского гетто.

В то время как уцелевшие афро-американцы, зарабатывавшие на жизнь своим трудом, пикетировали Белый дом и выходили на массовые демонстрации, требуя суда над тайными убийцами, заразившими смертельным вирусом их менее удачливых соплеменников, а мексиканцы и прочие латиноамериканцы тряслись в своих домах и беспрестанно молились, считая себя следующей жертвой, в Белом доме уже не было ни живого президента, ни вице-президента, ни членов Конгресса. Чтобы не создавать паники в стране, на пару недель до разработки плана действий их срочно заменили кого двойниками из арсенала спецслужб, а кого просто загримированными актёрами.

Вся высшая элита страны – профессиональные политики, магнаты, лоббисты, финансисты и воротилы, владельцы заводов, газет, пароходов – были скошены в одночасье. В живых остались лишь те кто действительно управлял реальными предприятиями, а не тянул одеяло на себя на финансовом рынке и не стриг купоны, доверив свой бизнес дорогостоящим менеджерам. Пострадавшие месяцем ранее афро-американцы открыто злорадствовали. Справедливости ради надо отметить, что и белое население, точнее, его наименее обеспеченная часть, злорадствовало ничуть не меньше.

Впрочем, злорадствовать никому долго не пришлось, потому что огненная лихорадка снова нанесла удар, на этот раз по латентным диабетикам – явных она скосила гораздо раньше. Все они заболели в один и тот же день, и через неделю никого из них не осталось в живых. Заболело множество людей, диабетом никогда не страдавших, но у всех кто успел пройти диабетические тесты в самом начале конца, когда смертельная лихорадка ещё не обессилила жертву, была найдена генетическая предрасположенность к этому заболеванию.

Женщинам стало очень опасно беременеть. Лишь безупречно здоровые самки человека разумного доживали до родов и рожали здоровых и красивых детей. Остальные сгорали в адском пламени неведомой лихорадки, не дожив и до второго триместра.

Газеты завопили о геноциде, неонацизме, фашиствующей евгенике, тайных сектах убийц, задумавших улучшить человеческую породу бесчеловечными методами, но тут Пандемия неожиданно ударила по работникам нефтеперерабатывающих предприятий, выкосив всех до одного. Нефтянка встала, автомобили и самолёты без топлива превратились в груду бесполезного металлолома, газетчики растерялись, не зная что и писать, но ничего придумать не успели, потому что следующая волна Пандемии выкосила все глянцевые журналы, жёлтую прессу, развлекательные и рекламные радиотелеканалы, нечестивых издателей книжной макулатуры, наживающихся на авторах, и писателей-подёнщиков, пишущих откровенный бред, пользующийся коммерческим спросом. Из всей писательской и журналистской братии огненная лихорадка пощадила только серьезных исследователей жизни, не разменивавшихся на сенсации и подённые мелочи. Не тронула она и научные издания.

Научные кадры почти не пострадали. Исключением оказались администраторы от науки, которые сами никакой научной деятельностью не занимались. Зато рекламные агентства всех мастей подверглись жесточайшему разгрому. Из личного состава огромной армии рекламщиков не уцелело ни одного бойца. Большинству из них неведомая напасть отказала даже в последнем праве – в праве умереть. Почти все они превратились в химер, и это было страшно. Впрочем, реклама всегда и повсюду занималась созданием химер и не изменила этому правилу до самого конца.

Затем Пандемия всерьёз принялась за духовенство, которое в большинстве своём объявило происходящий мор расплатой за грехи, призывало к всеобщему покаянию, молебнам, а более всего упирало на необходимость больше жертвовать на церковь, которая одна только может за всех заступиться перед Господом.

Но довольно скоро выяснилось, что ни духовные лица, ни просто верующие люди не могут защитить никого, и в первую очередь себя. Первыми в пламени Пандемии сгорели мусульмане всех мастей. Христиане, евреи, буддисты и беспартийные, похоже, в основном уцелели, но церковный клир и пейсатые еврейские ортодоксы последовали за мусульманами с интервалом в пару недель. В культовых учреждениях стало некому отправлять богослужения. Общество отреагировало на потерю рекламных агентов Всевышнего усилившимся страхом, гражданскими беспорядками, быстро и почти бескровно подавленными национальной гвардией, и суеверными приготовлениями к концу света.

Конца света не произошло, но огненная лихорадка не отступала и недели за три методично прибрала людишек, которые занимались профессиональным легальным отъёмом денег у населения, не производя при это сами какого либо осязаемого продукта – биржевых спекулянтов, ростовщиков, финансовых брокеров, организаторов лотерей и устроителей благотворительных фондов, владельцев и совладельцев доходных домов, казино и липовых университетов, торговавших дипломами за деньги, рантье всех мастей, руководство и персонал невероятно расплодившихся в стране лицензионных агентств, намертво закрывавших пришлым чужакам вход в прибыльные виды бизнеса, и много кого ещё.

От состава городских и окружных администраций и правительств штатов осталось не более четверти, а их лоббисты, адвокаты, менеджеры хедж-фондов и дружки-бизнесмены, кормившиеся на льготных бестендерных контрактах, полученных благодаря связям, и закреплявших своё исключительное положение щедрыми откатами, переселились на кладбище почти в полном составе, исключая лишь тех кто пополнил популяцию химер.

Если бы Пандемия свела со света только этих надувал, пиявок, прилипал и кровопийц, общество наверняка бы возрадовалось, но все предыдущие жертвы настолько обескровили и испугали народ, что из апатии его вывела только смерть знаменитого художника Дона Авентуры, умершего от огненной лихорадки, засвидетельствованной несколькими уважаемыми врачами.

Это было своего рода сенсацией. Людей искусства смертельная болезнь доселе не трогала. Однако вскоре после смерти художника выяснилось, что картины, уходившие в Сотбис за многие миллионы, создал не он, а нанятая им команда талантливых анонимных мастеров кисти и мольберта, писавшая слаженно и слитно как один человек. Сам Авентура был хорошим коммерсантом, не лишённым вкуса, но кистью не владел.

Скандал с подложным художником вспыхнул и через пару дней затих, смытый обильным потоком новых смертей. Нация стремительно уполовинивалась, и никто не мог сказать, по какому принципу неведомый снайпер выбирал очередных жертв. Ходили, правда, упорные слухи, что почти перед каждой крупной жатвой находился какой-то прорицатель, обычный человек из народа, предсказывающий когда и сколько людей, и из каких социальных групп, истребит болезнь, но это были всего лишь слухи.

Весьма важно отметить, что однажы уничтожив какую-либо таргет-группу – например, людей страдающих ожирением или близорукостью – Пандемия уже никогда про них не забывала и продолжала своевременно и точно выжигать вновь появляющихся носителей признаков, занесённых ей в чёрную книгу раз и навсегда.

Иногда эти признаки было довольно сложно определить и понять. Например, был случай когда десятки тысяч смертей, отношение которых к Пандемии было совершенно определённым, довольно долго не могли связать между собой. Неожиданную зацепку дала смерть кафедрального профессора из Гарварда, имени которого Толян не запомнил, после которой вся кафедра вздохнула с облегчением. Гарвадские учёные стали энергично раскручивать эту зацепку и пришли к выводу что Пандемия уничтожила весьма многочисленную когорту людей, стремившихся подняться по карьерной лестнице выше чем им позволял уровень их компетенции.

Когда Пандемия выкосила подчистую психических и раковых больных, аллергиков, дальтоников и гипертоников, геев, лесбиянок, алкоголиков, наркоманов, азартных игроков и компьютерных игроманов, практически весь криминалитет, оставшийся на свободе, а в довесок к нему весьма немалую часть полицейского корпуса и адвокатуры, американское общество уже никак не отреагировало, потому что всем было уже не до них. Поэтому никто уже не особо интересовался, чем страдали последующие жертвы – гемофилией, псориазом, слабоумием, клептоманией, лживостью, ленью, неряшливостью, остеопорозом или склонностью к детской порнографии.

Было очевидно, что кто-то или что-то, насылающее огненную лихорадку на определённые группы людей, выбирает их по какому-то весьма замысловатому алгоритму. Многие учёные и исследователи пытались подобрать ключи к этому алгоритму, используя все имеющиеся данные, но безрезультатно.

Несовершенный человеческий разум спасовал, но к счастью, выручила жопа. Умудрённая беспощадными ударами острого клюва птицы мудрости, коей, как известно, является жареный петух, заменивший на этом почётном посту сову Минервы, она довела почти до каждого гражданина неписанное сермяжное правило – сидеть на означенной жопе ровно, честно работать, стараться нигде не вылезать, ничем предосудительным или просто ненужным не заниматься, быть сугубым профессионалом в выбранном роде занятий, постоянно учиться чему-нибудь дельному, соблюдать режим труда и отдыха и ни в коем случае не болеть.

Разумеется, никто это правило специально не выписывал и не озвучивал, но тем не менее, все стали ему следовать, хотя и бессознательно, но неукоснительно. Жить стали аккуратно и осторожно, избегали всяческих двусмысленностей, излишеств, необдуманных действий, деньги тратили расчётливо, и военное положение, введённое в стране в первые же недели с начала Пандемии, воспринимали со всей серьёзностью и ответственностью.

Памятуя, что сделала Пандемия с теми кто догадался ходить по опустевшим домам её жертв и собирать оставшиеся бесхозными ценные вещи с целью обогащения, люди боялись даже помышлять о мародёрстве. Довольно быстро были созданы специальные службы которые методично и организованно собирали имущество умерших, сортировали его, складировали и распределяли среди нуждающихся. Точно так же аккуратно создали реестр жилья, в который занесли дома, освободившиеся в результате Пандемии. В эти дома планомерно расселяли всех нуждающихся в улучшении жилищных условий.

И только когда честность, аккуратность, бережливость и умеренность во всём стали общепринятной нормой жизни, смертность от Пандемии стала постепенно сокращаться пока не приблизилась к обычному характерному для общества совокупному проценту годовых смертей, заменив собой все прежние причины. Другими словами, все кто раньше должен был долго и тяжело угасать от ишемической болезни сердца, опухолей, атеросклероза, неврологических заболеваний и прочих неприятных вещей, стали сгорать в течение недели, как только в их организме появлялись начальные признаки этих заболеваний.

Казалось бы, обществу, несущему столь быстрые и значительные потери в живой силе, невозможно адаптироваться к новым условиям, но что удивительно – оно адаптировалось с потрясающей быстротой. Происходило это прежде всего потому что уничтоженные Пандемией люди, как всякий раз выяснялось, были обузой для общества и ни в коей мере не являлись частью его станового хребта, его социальной инфраструктуры.

Более того, всякий раз оказывалось что жертвы Пандемии, занимавшие серьёзные посты в инфраструктуре, пролезли туда благодаря связям или нечистоплотным приёмам и их нахождение на руководящих должностях не приносило ничего кроме вреда. В процессе зачистки (как её про себя цинично окрестил Толян) уволенным Пандемией функционерам моментально находилась замена из людей второго эшелона – достойных и честных профессионалов, аккумулирующих действительный опыт и знания и умевших их применять. Именно эти профессионалы, которым Пандемия расчистила места, которые они должны были занимать по праву, и помогли обществу в кратчайшие сроки приспособиться к новым условиям. Народ с червоточинкой, памятуя о недавней зачистке, улёгся на дно и боялся не только делать карьерные движения, но и дышал с опаской. Впрочем, даже самые крайние меры осторожности продлевали жизнь превратных людей весьма ненадолго.

Автомобильный транспорт перевели на альтернативные виды топлива.

Взамен убитой фондовой биржи создали небиржевые площадки где инвесторы могли купить акции приглянувшейся им компании, не вспоминая слово “ликвидность”, которое в новых условиях потеряло смысл как потеряло его слово “форекс” вслед за смертью всех мировых валют.

Товарные биржи работали как часы, поуменьшилась лишь номеклатура за счёт всякой пены, без которой вполне можно было обойтись.

Суды практически полностью переключились на рассмотрение гражданских дел, потому что уголовные правонарушители как правило не доживали до суда.

Все больницы, как стационарные, так и новые госпиталя, оперативно развёрнутые в самолётных ангарах, из которых выкатили на лётное поле бесполезные в отсутствие авиационного керосина самолёты, были заполнены умирающими от огненной лихорадки людьми. По сути, это были уже не больницы, а хосписы, в которых больные нуждались только уходе и облегчении страданий и умирали не за несколько месяцев, а максимум за десять дней.

Окончательный удар по нефтяной промышленности нанесли внезапно появившиеся, никогда ранее не встречавшиеся и ничем не убиваемые микроорганизмы, которые со страшной скоростью пожирали извлечённую из недр сырую нефть и нефтепродукты, разлагая их на ряд простых соединений, и в том числе весьма высокий процент газообразного водорода.

Несмотря на то что последний являлся идеальным топливом, перестроить в короткий срок всю промышленность и транспорт на его использование оказалось делом абсолютно нереальным, и поэтому все привычные и казавшиеся неотъемлемой частью жизни расточительные излишества, которые общество позволяло себе благодаря дешёвому ископаемому топливу, быстро исчезли.

С исчезновением с карты мира стран – потенциальных противников – потребность в вооружённых силах в их привычном виде практически исчезла. Огненная лихорадка проредила ряды военнослужащих по тем же принципам что и гражданских. Отсутствие ГСМ превратило военную технику в бесполезный утиль. Альтернативного топлива не хватало даже для гражданского транспорта, да и вообще, на спирту и на рапсовом масле много не повоюешь.

Таким образом, в виду потери мобильности боевая мощь армии США упала практически до нуля. Но зато армия оказалась совершенно незаменимой для поддержки гражданской инфраструктуры. Военное положение, объявленное в стране, больше всего коснулось самих военнослужащих.

Военные теперь помогали штатским во всех областях. С присущей им чёткостью они взяли на себя обеспечение деятельности главнейших предприятий непрерывного цикла, координировали работу гражданских секторов экономики, в короткий срок наладили новые логистические цепи и оказывали неоценимую помощь в организации грузоперевозок и складского хозяйства, осуществляли подворные обходы населённых пунктов, выявляя заболевших огненной лихорадкой и отправляли их в госпитали-хосписы, а также вели учёт безвозвратных потерь.

Армейские подразделения занимались также сбором и захоронением трупов погибших от огненной лихорадки, отловом химер, распределением предметов первой необходимости среди населения, поддержанием правопорядка и даже психологической помощью пострадавшим от Пандемии – людям, потерявшим родственников, семьи, друзей.

Захоранивать сотни тысяч тел в земле было невозможно даже для армии, крематориев катастрофически не хватало, поэтому довольно скоро привычные виды похорон пришлось заменить на более практичные массовые погребальные костры с последующим захоронением пепла погибших в братских могилах.

Торжественные молебны в память погибших от огненной лихорадки, повсеместно организуемые военными, распространились по всей стране и быстро стали национальной традицией. Военнослужащие, которых в США всегда очень уважали, стали национальными героями.

Грузы и пассажиров, поток которых сократился как минимум на порядок, стали доставлять железными дорогами и водным транспортом. Вся нация пересела на велосипеды, которые стали служить не для праздного катания, а для деловых поездок – в основном, на работу и по магазинам. В сельском хозяйстве, страдавшем от нехватки ГСМ наравне со всеми, стали широко использовать тягловый скот.

Туристы неожиданно осознали, что вовсе не обязательно лететь за тридевять земель чтобы увидеть новые места. Оказывается, достаточно было отъехать от дома на час на велосипеде, или если повезёт, на автобусе, чтобы вдоволь набраться новых впечатлений.

Люди стали питаться тем что выращивалось непосредственно там где они жили. Заморские цветы и экзотические фрукты, доставляемые самолётами за тридевять земель, отошли в область предания. Отсутствующий кофе заменили районированными сортами чая. Народ приспособился к новой диете как и к необходимости добираться на работу на велосипеде, и пользоваться лестницей вместо лифта – не потому что лифты перестали работать, а потому что, как выяснилось, граждан, которые мало двигались в течение дня, Пандемия тоже не миловала.

Казалось бы, неведомый враг, истребив эксплуататоров, ворюг, надувал, прохиндееев и тунеядцев, и пощадив людей труда, осуществил то, о чём мечтали и Ленин, и Мао, и Че Гевара, никогда не брезговавшие массовыми расстрелами, но странное дело – после смерти магнатов и воротил, а также юрких бессовестных людишек всех мастей, обманывавших и обкрадывавших общество, как-то незаметно захирела и умерла Великая Американская Мечта.

Никто и никогда всерьёз не задумывался о том что люди со вкусом живущие за счёт общества и ничего не дающие взамен, на самом деле дают ему одну из самых важных вещей – они дают ему ни больше ни меньше как этот самый вкус! Они создают коммерческие образцы лучезарного счастья, подсказывают форму и расцветку хрупких крыльев мечты, направляют прихотливый полёт воображения… И вдруг этих людей почти в одночасье не стало.

Спровадив на тот свет аморальных и беспринципных граждан, огненная лихорадка сожгла вместе с ними нерв общества, его жадность к жизни, его напряжённые дни, таинственные вечера, сладкие и болезненные от ненасытного желания романтические ночи, его неразделимый сплав любви и ненависти, боли и страсти, смеха и слёз, неуверенности и наглости, его отчаяние, его надежды, его выстраданный всей жизнью циничный эгоизм и неистребимо порочную лживую искренность.

Если в прошлые времена, до Пандемии, жить было увлекательно и интересно, и размер человеческих желаний ограничивался лишь количеством денег в кошельке, то по её окончании, даже когда страна полностью приспособилась к новой реальности, наладила государственное управление и восстановила самые необходимые сферы экономической деятельности, желания стали самым большим дефицитом.

Повседневная жизнь наладилась, но в неё не вернулось самое главное – мечты, амбиции, жизненные соблазны и простая человеческая зависть, которая в прежние времена была главным двигателем прогресса. Даже само выражение “Keep up with the Joneses” потеряло смысл, потому что все теперь жили примерно одинаково, имея всё необходимое, но ничего лишнего.

Жизнь стала простой, надёжной, предсказуемой, серой и безрадостной как стакан этилового спирта, на котором теперь ездили автомобили. Люди чувствовали себя как маленькие дети в разгар новогоднего праздника, увидевшие как кто-то страшный, сутулый, в сером пальто, тяжело сопя, подошёл к электрощитку и безжалостно выдернул с мясом проводку, погасив сверкающую ёлку и навсегда превратив сказку в унылые будни.

Старая сказка умерла. Новую сказку ещё только предстояло придумать.

Одряхлевшая беспомощная Европа, кишащая обнаглевшими и бесчинствующими мигрантами, коренное население которой давно утратило способность к самозащите и даже к элементарному размножению, сгорела за несколько недель вместе с арабскими странами. Аравийский полуостров и вся Северная Африка полностью обезлюдели. Устоял только Израиль, в котором выжили не только почти все иудеи, но и друзы.

И лишь по Кении продолжали как ни в чём ни бывало бегать дикие масаи, перегоняя скот.

Возбудитель заболевания так и остался неизвестен. К концу первой волны Пандемии, унёсшей треть населения Земли, практически все медицинские и научные организации работали на Пандемию. Из тканей больных выделялись какие-то вирусы, проводились многочисленные исследования, то тут то там мелькали сообщения о кардинальном прорыве в области диагностики и лечения, но на поверку всё это оказывалось пиаровскими приёмами, расчитанными на выбивание фондов.

А потом по всему миру прокатилась вторая волна Пандемии, которая поставила в окончании мировых исследований большую и жирную точку: болезнь собрала свою последнюю и окончательную жатву и прекратилась столь же таинственно как и появилась. Исследовать к тому времени было уже нечего, а главное – и некому. В Соединённых Штатах и в Канаде, где научные кадры в основном уцелели, исследования тоже постепенно свернули после того как учёные исчерпали все возможности и ровным счётом ничего не нашли.

Весьма интересным было также и течение болезни. Лихорадка никогда не убивала человека за несколько часов. Она планомерно сжигала его изнутри постепенно, день за днём. Заболевший не мог принимать пищу из-за страшной тошноты, постоянно пил воду и перед смертью выглядел как узник Бухенвальда. Больных пробовали кормить через зонд и через капельницу, но их ткани не усваивали питательных веществ. Вся биохимия поражённого неизвестной лихорадкой организма была перенастроена работать только на расщепление, на сжигание собственных тканей. Анаболические процессы, то есть синтез, построение новых тканей взамен изношенных, полностью отключались, зато катаболические процессы ускорялись на порядок. Организм сжигал сам себя за несколько дней. Даже самые ожиревшие толстяки умирали уже в виде скелета, на котором болтались простыни лишней кожи как паруса на мачте в безветренную погоду. Трупы умерших не разлагались – в них просто нечему было разлагаться, все ткани были сожжены дотла в биохимическом котле, построенном так и не найденным возбудителем.

Толян помнил как в начале Пандемии живые хоронили умерших в настоящих деревянных гробах, устраивали поминки как в обычные времена. Под самый конец в лучшем случае набивали мумифицированными трупами кузова самосвалов, собирая их на улицах и в помещениях, и отвозили их на городские свалки. Там, на свалках, ограждённых несколькими рядами колючей проволоки, огромные кучи мёртвых тел соседствали с терриконами мусора. Они сохли на солнце и мокли под дождём, медленно рассыпаясь в труху. Животные и птицы их не трогали, а химеры подкапываться под ограду не умели.

Бренные останки наивных и распущенных любителей городских удовольствий, растаскивали невероятно расплодившиеся рыжие муравьи. Они приходили на свалки несколько раз в день организованными колоннами и так же чинно уходили походным порядком, унося в челюстях остатки того, что когда-то ходило на двух ногах по паркету из морёного дуба, сидело, развалясь, в кожаном салоне и смотрело через тонированные стёкла, мазалось кремами от морщин, говорило модные глупости, нажимало на кнопочки нарядного сотового телефона и таращилось в мелькающую цветастую плазму во всю стену, с хрустом пожирая оранжевые чипсы и булькая газированным напитком.

В начале Пандемии химер регулярно отстреливали, сгребали их трупы в кучу бульдозерами и жарили на кострах из автопокрышек, а ближе к концу было обычным делом увидеть на обочине дороги стаю химер, с хрустом пожирающих иссохшие скрюченные трупы тремя или четырьмя парами челюстей, помогая себе клешнями и щупальцами.

Когда Пандемия, в основном, окончилась, бродившие повсюду химеры постепенно куда-то исчезли. Может быть, пережрали друг друга, а может и просто подохли с голоду, скорчившись где-нибудь в дальних оврагах и буераках или в опустевших городских квартирах. Зато у обычных людей, даже не перенесших неизвестную болезнь, стало обнаруживаться свойство отращивать потерянные члены на манер ящерицы.

А иногда и вовсе не потерянные. Среди оставшихся в живых упорно ходили жуткие слухи о том как кто-то из их знакомых якобы начал обрастать со всех сторон ушами, зубами, хуями, пальцами и щупальцами, постепенно превращаясь в химеру.

Сик транзит, блядь, глория мунди…” – безотчётно повторял про себя Толян, пытаясь выловить из обрывков радиопередач нужную информацию, которая встраивалась бы в уже построенную картину и могла бы её как-то уточнить и дополнить. Толяна не учили древним языкам ни в сельской школе, ни в армии, но непонятная фраза, как часто бывает, врезалась в память. Неожиданно Толян вдруг понял, как она переводится. “Сик” безусловно означало “хуй”. Слово “транзит” не могло значить ничего иного, как “понимать”. “Глория”, без сомнения, означало слово “жизнь”. “Мунди”, понятное дело, было что-то непосредственно связанное с мандой, только переиначенное на иностранный манер. Вся фраза в целом переводилась просто: “хуй поймёшь чё вокруг творится, когда вся жизнь по пизде пошла”. “Умные люди были древние греки” – грустно подумал Толян. “Хорошую годную пословицу сочинили, не то что в наше время …”

– Hey man, you know what? – неожиданно обратился Толян к задремавшему Дуэйну, уронившему библию на колени.

– What? – Дуэйн открыл глаза, нагнулся и поднял упавшие чётки.

– I think the military scientists planned the whole fuckin’ operation all through, from the beginning to the end.

– How so?

– I believe they created some fuckin’ virus in a fuckin’ lab. A really, I mean, really smart piece of shit. A fuckin’ prodigy! They embedded it into the fuckin’ human genoms all over the world and it has been sitting there for a while in a sleeping mode.

– Oh, shit! You really think so?

– Just listen! Then, at a designated time, they activated the virus sending out a certain command. Maybe by spreading some chemical, who knows. Basically, it was “search and kill” command. Like for example – if your host is a Chinese person, kill the fucker, otherwise stay put and wait for the word.

– Cool story, bro!

– What do you mean?

– I mean – bullshit! We both heard that each time the Burning Fever was making a strike, it was killing people of a certain social status, or a profession or a religion or a habit. How do you think the virus could possibly check if the host is a resident of a black ghetto? Or a muslim? Or a prison inmate? Jump out of their bodies and take a look at their fuckin’ skin color or the content of their wallet? Or maybe the virus just asked them: “Yo homie! Where do you live?” “Beijing. Why?” “Cause, you’re dead, muufucka! That’s why!” Right, huh?

– Yeah, I hear ya! But! Denial ain’t just a river in Egypt! You’re still not digging it, bro. They might read people’s fuckin’ mind! Don’t you see? That thing can read human memory like you read a fuckin’ phonebook! It can read minds and find out if a person lives in a fuckin’ city or in a rural area, if he’s Chinese – or American – or liberal – or gay! It can read what state that person lives in and what he or she eats for their fuckin’ breakfest! Как нехуй делать! Ты понял наконец? Они же нас всех вычислили и слили!

– “Which is lily is lily”? Lily – очиен красиви т’светок… My beautiful Mommy loved lilies! – расплылся в улыбке Дуэйн.

Какой тебе, нахуй, цветок? Учи русский, мудила! Живёшь блядь больше полгода уже, а по-русски так нихуя и не петришь!

– Pet? Rich? Stop using slang, you fuckin’ jackass, коворьи нормално по рюсски! Я тебиа нихуйя ние пониемаю…

И нихуя не поймёшь! Потому что тут не только в словах дело. Русский язык, блядь, для души предназначен! А ваш инглиш – для бизнеса. Вот ты мамку свою вспомнил, лилии она любила. А скажи, когда ты у неё рос – тебе за свои косяки часто стыдно было? Have you ever felt really ashamed for what you did when you was a boy?

– Oh, Lord, yes! A lot! Очиен часто, стидно! “Shame on you, boy!” – my nanna used to say it all the time… But I did not give a shit about it and kept doing what I wanted to do. That’s what I call “real integrity”!

Я понял. Real integrity – это когда у тебя где совесть была там хуй вырос. Так вот, я тебе так скажу, братишка: на самом деле совесть – это полная хуйня. А стыд – это вообще самое предательское чувство! Ты ведь поди думаешь, что стыд тебе завсегда подскажет чё правильно, чё неправильно, чё хорошо, а чё плохо, так? Integrity, right?

– Right! – согласился Дуэйн.

– Wrong! – торжествующе заявил Толян. Совсем нихуя не так! Потому что каждый человек рождается не самим собой, а только… блядь! Ну как тебе объяснить-то… Ну типа, заготовкой, бля! Как по-вашему-то… Not really an individual yet, just a larva who is yet to become an adult organism, a personality! Still has to discover his true ego in order to become a real man! Dig that, bro? Душа у человека слепая от рождения как новорожденный щенок, и видеть жизнь и людей учится всю жизнь… Вот поэтому человек сам себя наощупь ищет-ищет, и не знает где найти. Понимаешь я про что? А через кого человек может себя найти? Только через других людей! Если люди хорошие вокруг, не выблядки какие, так и он через них правильного себя найдёт. И стыд перед правильными людьми ему подскажет, чего надо делать, а чего не надо. Так?

– Yes. That’s what our preacher Warren McKenzie kept telling us in our church every Sunday.

А если вокруг весь свет изблядовался? Тогда ж получается что тебе стыдно будет, что все вокруг бляди, а ты нет? Потому что стыдно становится, когда ты делаешь не как все! – Толян тяжело вздохнул. – Вот и получается, что когда все вокруг бляди, и людей уважают за всякое блядство и пидорство, то стыд делает из тебя такую же блядь… Стыд тебя подстраивает не под правду, а под тех кто масть крутит… Как ты узнаешь где правда, если правду все покинули? А никак! Кто до тебя правду доведёт, если тебе с детства все рамсы попутали? Получается, что довести до человека правду может только кто-то посторонний, очень далёкий, но знающий обоснову и не безразличный. И доводить он её начнёт только когда его этот блядский ход уж очень сильно подзаебал. А тогда прощения просить уже поздно, и не у кого. Что мы сейчас и наблюдаем. – заключил Толян.

– Its rather philosophical. – Дуэйн тяжело вздохнул всей грудью. – Tell you what, my Russian brotherinlawA conversation like this much better suits you in a prison like Pontiac than in a Russian village. In prison you always try to find a way to kill time, so philosophy is good for you. But in a place like this you should rather think how not to get killed by a mutant fish or a crazy Russian. It does not leave too much room for philosophy. Anyway, I did my bit for today and I am beat. I’d better call it a day, go to bed and have some sleep… My nigga, nightnight! Attaboy!

Двадцать раз уже тебе объяснял, не аттабой, а отбой! – проворчал Толян и сложил левой рукой аккуратный шиш, из вежливости держа его за спиной. – Ладно, хрен с тобой. Nightnight!

Дуэйн благочестиво поелозил по рту зубной щёткой, затем стянул с необъятной спины майку с надписью U.S. ARMY и начал возиться со шнурками армейских ботинок, готовясь ко сну. Машка, зашивавшая что-то по мелочи под лампой, сидя у стола, увидев это, немедленно отставила иглу, сунула руку под подол то ли сарафана то ли ночнушки, быстро выдернула оттуда вниз по ногам трусы, и оставив их на полу, с великой готовностью запрыгнула в койку. Матрасные пружины жалобно охнули, возвещая, что вслед за ней туда же последовал и Дуэйн. Толян сел на освободившееся место у стола, прихватив с собой небольшую книжку. На крышке у книжки была нарисована зловещего вида мина на растяжке, а под ней заглавие:

Петренко Евгений Сергеевич.

ОБОРУДОВАНИЕ, ИНСТРУМЕНТЫ И

ПРИСПОСОБЛЕНИЯ ДЛЯ РУЧНОГО

РАЗМИНИРОВАНИЯ

Толян принялся было читать, но ритмичные скрипы матраца из дальнего угла и усердные Машкины стоны не давали нормально понимать прочитанное. Толян захлопнул книжку, в сердцах сплюнул, снял с крюка лампу, отнёс её в сени, и не раздеваясь, улёгся на свою койку. Глаза под закрытыми веками привычно поискали и нашли большую чернильную кляксу. Клякса с готовностью заползла в то место, где роились мысли, и накрыла их все разом непроницаемым чернильным покрывалом. Толян повернулся на бок и задышал медленнее и глубже.

Приснился ему город, каким он был ещё до начала Пандемии: разряженная как на праздник толпа незнакомых друг другу людей на тротуарах центральных улиц, броские яркие вывески, витрины магазинов, где ничего дешёвого и ноского не купишь, ресторанов, где толково и дёшево не пообедаешь, множество иностранных машин, которые своими руками не починишь, бесчисленные казино, массажные салоны, залы с игровыми автоматами, антикварные лавки, бутики, модные картинные галереи, где на стенах в дорогих рамках висели наглые заковыристые кляксы, которые и самому Роршаху не снились.

Весь город был нафарширован множеством ненужных по мнению Толяна торговых заведений, без которых городские обалдуи не могли жить ни минуты. В них посетителю могли продать чучело единорога, ходячую мумию фараона, говорящего крокодила, живых покемонов в клетке (с мешком корма и инструкцией по уходу). Толяну особенно запомнился какой-то жутко дорогой музыкальный инструмент, развратно блистающий интимно изогнутой полированной латунью. Вроде бы, саксофон. Продавец сказал, что вроде Страдивари… а может, Гварниери… а может даже и не саксофон, а батискаф или оксюморон… короче, какая тебе, мужик, разница, ты ж его покупаешь на стенку повесить, чтоб смотрелось гламурненько.

В городе также продавали заменители определённых частей человеческого тела, очень натурально изготовленные из силикона. Лицам не желающим пользоваться искусственными органами предлагали удлиннить естественные.

Предлагали сделать цветную татуировку, маникюр с педикюром, накладные ногти, ресницы и волосы. Предлагали поставить стразы на передние зубы, уснастить металлическими колечками бровь, нос, губу, пупок и даже те самые органы которые первоначально предлагали удлиннить. Предлагали погадать по руке, ноге и иным частям тела. Предлагали на выбор блондинку или брюнетку для плотских утех. Или шатенку, или лысую. А также всех четырёх сразу. Всё это, естественно, за деньги.

Были в городе и салоны, где продавали внушительные кальяны с гофрированными трубами, толстыми как пылесосные шланги. К кальянам прилагались диковинные курительные смеси из неизвестных трав, собранных на неведомом тропическом болоте. Те, кого курительные смеси не вставляли должным образом, могли приобрести вещества с более сильным развлекательным эффектом, которые вводились шприцем непосредственно в кровяное русло и в короткое время размягчали мозг потребителя до состояния жидких соплей. Когда Толяну случалось проходить по городским улицам, помимо воли разглядывая прохожих, у него всегда было впечатление словно он видит тараканов, щедро посыпанных дустом.

Будучи человеком твёрдых устоев, рационального склада ума, и более того, в значительной степени аскетом по характеру, Толян мрачно охуевал от городской жизни, от её напыщенной и воинствующей вульгарности, а более всего от невежественного и превратного отношения горожан к собственному телу и духу, естественным следствием которого являлась приверженность к низменным страстям и стремление удовлетворять их самыми извращёнными способами. Толян не мог взять в толк, кому и зачем понадобилось заменить добротные и недорогие удовольствия, которые дарует людям жизнь, разрушительными и никчемными изъёбами, превращающими человека в говно.

Когда Толян попадал в городскую среду и сталкивался с этими явлениями вплотную, ему становилось не по себе, и поэтому он предпочитал держаться от города подальше. Тем не менее, ему постоянно приходилось ездить в город в качестве экспедитора и шофёра. Возил он из города стройматериалы для сельской потребкооперации и другие грузы.

Однажды на пустынной трассе уже километрах в пяти от родного села трёхосный Толянов ЗиЛ круто подрезал чёрный бимер и сразу врубил по тормозам. Толян суетиться с тормозной педалью не стал, поэтому удар получился внушительный. У бимера смялся в гармошку весь зад, зилок же отделался парой чёрного цвета царапин на бампере.

Из пострадавшего бимера вылезли два типичных городских быка, растопырили пальцы и завёли разговор о счётчике, попадалове, о стоимости перевозимых в кузове зилка товаров и о необходимости делиться еженедельно. Заскучавший Толян миролюбиво послал обоих дуралеев нахуй. В ответ водитель бимера на свою беду выхватил травматический ствол и бабахнул, целя Толяну в пах. Толян успел до выстрела сделать кувырок, подкатился под ноги уроду и, отобрав у него пистолет, засунул его водителю в жопу вместе с тканью спортивных брюк, насколько позволяла длина ствола. Одновременно он направил на пассажира свою любимую зажигалку, сделанную в виде точной копии Вальтера СС. Пассажир оказался понятливым и замер с поднятыми руками.

Но тут водитель, вместо того чтобы стоять очень тихо и говорить извинительные слова, решил вспомнить кунгфу и резко дёрнулся, видимо подражая Джеки Чану. От выстрела кишки придурка расплескались в штаны. Оценив происшедшее, Толян резким ударом щепотью вбил перстневидный хрящ пассажира поглубже в шею и аккуратно усадил обоих новопреставленных покойников на заднее сиденье покорёженного бимера. Ещё трое городских, приехавшие через несколько дней на разборку, окончили свой жизненный путь на дне местного озера с опорными катками от списанного трактора ДТ-75, прикрученными проволокой к ногам.

Странное место – город. На селе всякий новый человек привлекает внимание, и точно так же чьё-то исчезновение никогда не остаётся незамеченным. Город – совсем другое дело. Город не заметил пропажи полдесятка уродов и продолжал жить по-прежнему, словно исчезнувших никогда и не существовало. Город был похож на огромную никогда не останавливающуюся машину из улиц, домов и людей. В этой машине люди работают как малые шестерёнки, подчиняясь не собственной воле и чувствам, а той самой неведомой и страшной машине, и от этого никогда не становятся ближе друг другу. О сломанной шестерёнке никто не жалеет и не вспоминает: её просто заменяют другой шестерёнкой, только и всего. Во сне Толян перемещался по чреву этой машины, наблюдая её тайную работу. Для кого она, эта работа? Во сне Толян был не в силах это понять, а наяву он себе этого вопроса никогда не задавал.

А затем Толян вдруг невесомо и плавно взлетел и поднялся в небесную высь. С высоты город показался ему заводной игрушкой, за которой он однажды долго наблюдал в магазине “Детский мир”. Игрушка эта представляла собой город в миниатюре: По игрушечным улицам ползли игрушечные автомобили, проезжая под игрушечными мостами и арками, переключались игрушечные светофоры, по игрушечным тротуарам двигались игрушечные пешеходы, в игрушечных домах включался и выключался свет.

Толян поднимался всё выше, земля уходила всё дальше и подёргивалась серебристой дымкой. В самом начале этого подъёма город внезапно съёжился и исчез, превратившись в плоскую невыразительную карту, на которой присутствие человека на планете было уже не заметно. Не горизонталь, а вертикаль была истинной мерой власти человека над этой планетой. Там, внизу, где вовсю хозяйничал человек, город – его порождение – казался естественным и вечным. Но стоило лишь приподняться вверх на пару километров, и становилось ясно, что город – это всего лишь маленькая и сложная заводная игрушка. Непонятно было, зачем его построили и завели, и долго ли ещё он будет отравлять своими миазмами обдувающий его воздух и омывающую его воду.

Неожиданно далёкая дымчатая земля подпрыгнула вверх, как при отвесном пикировании, и угрожающе приблизилась. Город стремительно раздался в ширину и в высоту и превратился из плоской карты в бескрайнее нагромождение домов, магазинов, кинотеатров, балконов, чердаков и водосточных труб. За неровной грядой старых зданий с загаженной голубями облупившейся штукатуркой расположился невзрачный парк культуры и отдыха. На продавленной деревянной сцене, окруженной рядами низких скамеек в виде амфитеатра, играл духовой оркестр. Солнце ярко блистало в полированной меди, трубачи раздували щёки, а барабанщик усердно колотил в большой барабан: бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам! И опять: бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам! В какой-то момент Толян убрал ненужную более сонную кляксу из сознания, и город вместе с оркестром пропал бесследно, оставшись по другую сторону чернильной пелены. И только барабанщик как ни в чём ни бывало продолжал лупить в барабан, а затем, видимо отчаявшись, прекратил барабанить и заорал знакомым голосом: “Толян, хорош спать! Открывай, нах! Дело есть!”

Толян окончательно проснулся и тотчас же, узнав голос, понял, что брательник Лёха уже несколько минут барабанит в дверь. Поднявшись с койки, Толян прошлёпал к двери и отомкнул задвижку, которую Дуэйн упорно называл по английски “лэтч”. Слово “задвижка” ему не давалось. Лёха ввалился в горницу, снял с плеча два вместительных берестяных короба, связанных вместе прочной тряпицей, и бережно опустил их на пол. Короба шипели и пованивали.

Лёха глянул на полусонного Толяна, на спящую в обнимку сладкую парочку, расстегнул рубаху и, оголив живот, заорал:

Толян, кончай дрыхнуть на ходу! Дуэйн, Машка! Вставайте нах! На рыбалку пошли, оглоеды! Динамита нет, самим теперь в озеро пердеть придётся! Кто громче всех пёрнет, тот больше всех рыбы поймает!

Тише ты ори, а то ща как дам по уху! – флегматично заметил Толян. — Отрастил, понимаешь… Думаешь, радиация так теперь всё можно?

Ну и чё, захотел и отрастил. – как ни в чём ни бывало ответил Лёха, коротко глянув себе на живот, из которого глубоким раструбом торчало огромное шерстистое ухо, фиолетовое изнутри, по форме напоминавшее волчье. — Отрастил, а ты не подъябывай! Зато теперь слышу всё лучше тебя.

Слышишь, кто б сомневался. Небось так и ловил на слух всю ночь?

Конечно на слух, а как же ещё-то! Они, твари, ещё умнее стали. Отраву уже давно брать перестали, а теперь опять берут. Чтобы тебе же в кастрюлю подкинуть. И пароли теперь каждый день меняют. Просвистишь вчерашний – бросаются без разговоров, зубищами вперёд, прямо на горло. Или в глаз. А шустрые какие стали! Ременной петлёй уже и не поймаешь, только волосяной.

А проволочной?

Без мазы, они теперь металл за пять метров чуют.

Сквозь стенки коробов доносился злобный скрежещущий писк, царапанье и шипение.

Не прогрызут? – с сомнением покосился Толян на короба.

А чем? Я ж им зубья пассатижами повытаскивал и ноги переломал. – Лёха аккуратно открыл один короб, и взору Толяна открылась тёмная шевелящаяся масса, в которой ярко светились рубиново-красные бусинки глаз как десятки маленьких терминаторов.

Зоолог-гуманист, ёпта! – усмехнулся Толян.

Искалеченные крысы с бурой взъерошенной шерстью, напоминающей иглы дикобраза, сверлили своих мучителей ненавидящими взглядами, затравленно шипя. Наиболее продвинутые твари матерно взвизгивали.

А ну молчать, рыбий корм! – распорядился Лёха и небрежно захлопнул крышку короба, обернувшись к Толяну. – Хорошая наживка, качественная!

Считай денёчки, гандон! Скоро и тебя схавают! – проскрежетало из ближнего короба.

Это кто такой борзый?!! – прорычал Лёха, рванув крышку, и навис над коробом всей громадой. Грязно-серое чудовище рванулось вверх, умная злобная морда сморщилась, беря прицел для плевка. Но Лёха ловко ухватил тварь за шипастый хвост, и раскрутив, шваркнул об пол, после чего водворил оглушённую крысу на место.

Дар’офф, шури’ак! – Дуэйн протянул Лёхе громадную чёрную ладонь. Никто не заметил как он поднялся. Впрочем, заметить этот момент было нелегко ибо обычно он покидал кровать за долю секунды, одним пружинистым прыжком.

Дароф коли не шутишь! — Лёха по-медвежьи стиснул протянутую лапу, внимательно глядя Дуэйну в глаза, но с таким же успехом он мог стиснуть ладонью ковш экскаватора.

Мужик! – резюмировал Лёха и отпустил руку. Машка вылезла из-под одеяла в рваной ночнушке, сверкая через дыры голыми ляжками и кой-чем ещё. Дуэйн швырнул ей халат и косынку и целомудренно задвинул Машку себе за спину, изображая собой ширму.

Покрыв косынкой лысую голову и подхватив вёдра, Машка, зевая, вышла на заднее крыльцо. Угрюмая лягушка, сверкая свежим шрамом поперёк бородавчатой спины, неуклюже вылезала из ямы. Увидев Машку, лягушка заверещала, надув горло, и угрожающе задрала когтистую лапу. Машка погрозила в ответ тяпкой, и неприятное земноводное, матерно бурча, уползло подальше в папоротниковые заросли.

Пока Машка остужала водой контейнеры в сарае, Дуэйн увлечённо кашеварил, а Толян сосредоточенно обсуждал с братом подробности предстоящей рыбалки. Наконец в сенях загремели вёдра, и Дуэйн, сграбастав ладонью Машкину спину, подвёл её к столу и сладко замурлыкал:

– Love, the breakfest is ready! I’ve made french toasts! Real yummy. I used whole wheat bread, egg powder, milk powder, brown sugar and a little bit of cinnamon. I brought some grape jelly and maple sirup, too! See those little jars? And I’ve made some instant oat meal with tart apple flavor. Yum-yum! What would you like me to serve you first, love?

Блять! – гаркнула Машка, с большим сердцем сбрасывая со спины чёрную лапищу. – Дуэйнушка, козлик ты мой американский! Я тебя сколько раз уже просила, чтобы ты к печи больше не подходил? У себя в Америке жарь своим черножопым блядям чё хочешь, а здесь на кухне я хозяйка! Твои гренки с овсянкой на завтрак как муде колёса! Посля твоего завтрака сходишь просрёшься – и пуще прежнего жрать захочешь! – Машка смерила Дуэйна свирепым взглядом и в сердцах сплюнула в помойное ведро через щербину во рту.

Дуэйн разинул розовую пасть, обнажив белоснежные зубы, и с испуганным видом смотрел на разгневанную сожительницу, жалобно моргая.

– Don’t get mad at me, baby! I thought we could have more substantial meal for our lunch!

Хуянч! На весь день на озеро уходим, дурья башка! – Машка влепила Дуэйну беззлобную затрещину по бритому затылку, от которой гигант вжал голову в плечи и заморгал ещё сильнее.

Значит так! – скомандовала Машка. — Пожрать надо от пуза, чтобы у мужиков силы были, а то вас рыба съест с гавном. Щас я яишню с салом замастырю и картошки нажарю. Банку с ветчиной пока открой! — Дуэйн потянулся рукой к маленькой плоской баночке на столе.

Да не эту пиздюлину, а четырехфунтовую, мудила! — Машка схватила длинные деревянные клещи с полукруглыми захватами и отправилась в курятник.

Не успел Дуэйн принести из подпола большую банку ветчины и вонзить в неё консервный нож, как через окно донёсся пронзительный Машкин вопль: — Ах вы ёбаные бляди!!!

В курятнике оглодавшие за ночь куры с жутким клёкотом пинали шпористыми лапами одну из своих товарок, норовя угодить в глаз или в горло. Изрядно покалеченная курица свирепо отбивалась от озверевших сокамерниц, время от времени пытаясь улепетнуть в дальний угол, но те не отставали. Не зайди Машка в курятник за яйцами, через пять минут от выбранной жертвы не осталось бы и кучки перьев.

Машка зачерпнула из навозного чана три полных лопаты вонючего шевелящегося опарыша и одну за другой зашвырнула в курятник. Куры мгновено бросили покалеченную жертву и влёт, пиная друг друга, вцепились в хавчик, поглощая его с невероятной скоростью. Забитая курочка нерешительно приблизилась к еде, но выхватив пару раз клювом по голове, с писком ретировалась в дальний угол. Машка кинула ей туда большую пригоршю опарыша. Сокамерницы наперегонки устремились туда, но пока они подбегали, побитая курица успела всосать свою порцию словно пылесос и встретила врагинь с растопыренными когтями, яростно щёлкая клювом и готовясь дорого продать свою жизнь. Сытые куры, постояв, разбрелись по курятнику. Их зобы были плотно набиты, и смысла сражаться насмерть уже не было.

Машка просунула через проём в сетчатой загородке длинные щипцы и начала со знанием дела копаться в соломенных стожках, которые куры вили себе вместо гнёзд. Нашарив яйцо, Машка осторожно ухватила его полукруглыми браншами щипцов и потащила к себе. Куры с оскорблёнными воплями набросились на щипцы, норовя раздолбать их клювами в мелкие щепки. Когда Машка уже почти вытащила щипцы с пойманным яйцом размером с женский кулак, с верхнего насеста с оглушительным воплем свалился громадный цветастый петух. Сернув со всей силы Машке на сапоги, он подскочил к сетке и начал яростно буцать землю огромной шпористой лапой, норовя запорошить Машке глаза. Набрав в миску полдюжины яиц, Машка покинула курятник, оставив взбешённых кур хлопать кожистыми крыльями, скрести земляной пол и с яростным клекотом бросаться на толстую проволочную сетку, которую не брали ни железные клювы, ни массивные шпоры.

Завтракали молча, долго и основательно. Машка подкладывала еду на тарелки, мужчины споро двигали челюстями, глотали, и временами отрыгивали воздух, нахапанный в желудок от желания расправиться с едой побыстрее. Покончив с завтраком и запив его стаканом колы, отяжелевший от непривычно сытной и обильной утренней еды Дуэйн взял свой хитрый счётчик и порысил в деревню снимать ежедневные показания. Толян с Лёхой, выпив по стакану горячего чая, пошли в сарай собирать рыбацкий скарб.

Увидев двух ненавистных двуногих существ, нагло сходящих с заднего крыльца дома прямо на её территорию, заметно подросшая лягушка злобно задрала ногу, готовясь пустить ядовитую струю. Толян взялся было за тяпку, но его опередил Лёха, который с невероятной силой и меткостью плюнул прямо в атакующего врага. Плевок вонзился в бородавчатую лягушачью харю и зашипел.

Чтоб у вас хуи поотваливались, овцеёбы! – проскрежетало земноводное, и кое как стерев огненно-ядовитый плевок передними лапами, уползло в гущу папоротников.

Где это ты так научился? – удивился Толян. – А ну-ка открой рот, дай глянуть!

Да само как-то получилось. – уклончиво ответил Лёха, не открывая, однако, рта.

Братья зашли в сарай – не в ветхое хранилище опасных остатков имперского могущества, а в другой, хороший и крепкий, приспособленный из алюминиевого морского контейнера и тщательно обшитый сверху от чужих глаз кривым горбылём и тарной дощечкой.

Из сарая выкатили вместительную ручную тележку с неизносными колёсами, обутыми в литую резину, погрузили на неё две длинные остроги, багор, остро заточенные вилы-тройчатку, сачки, какую-то приспособу с тросиком на широкой бобине с громадными крючьями, напоминавшую спиннинг для ловли китов средней величины, самодельные свинцовые грузила чуть не по полкило весом, и злобно шипящие короба с крысиной наживкой. Толян, поразмышляв, приволок зачем-то самурайский меч, вынул до половины из ножен, опробовал пальцем лезвие, воткнул меч обратно в ножны и уложил на повозку.

Катану-то зачем? – хмыкнул Лёха.

А мало ли, пусть будет. – глубокомысленно ответил Толян.

На крыльце показался Дуэйн, ловко уклонился от лягушачьей струи и, подпрыгнув, с истинно негритянской грацией отвесил настырной твари нехилого пинка. Лягушка в очередной раз улетела в папоротники.

Посмотрев на вилы-тройчатку и катану, Дуэйн скорбно закатил глаза, пробормотав “fucking Russians!” и, покрутив пальцем у виска, посмотрел на Толяна.

Ну а хули! – ухмыльнулся Толян.

Дуэйн жалобно вздохнул и ничего не ответил.

Сообща накрыли повозку брезентом, тщательно укутав весь инвентарь. Из-под брезента совсем чуть-чуть свешивались сети и высовывались сачки чтобы в деревне видели, что семья отправилась на рыбалку, но не сильно вдавались в технические подробности предстоящего промысла.

Кривобокое неприветливое солнце, перекошенное атмосферными линзами, равнодушно пылая июльским жаром, подбиралось к зениту, когда компания выдвинулась на Волынино озеро. Толян и Лёха катили тележку за длинные деревянные оглобли. Машка, закутанная в платок по самые глаза, сидела на возке поверх брезента. Дуэйн шагал сзади, подталкивая боевую колесницу одной рукой.

Деревня Пронькино вытянулась вдоль дороги как кубанская станица, но звалась та дорога не улица Красная, как принято на Кубани, а улицей Щорса. На окраине деревни улицу Щорса пересекала под острым углом улица Котовского. Асфальта эта улица никогда не видела, да и ни к чему он ей был, потому что была она совсем коротенькая, не более десятка домов, и обоими концами слепо упиралась во дворы. В одном из этих дворов, принадлежавших Ваньке Мандрыкину, тихому безответному мужику, одиноко помиравшему от радиации, обитал под рассохшимся деревянным крыльцом сам Котовский, рыжый зверь с чёрными подпалинами, весом без малого в пуд, бандюга и садист. Все прочие коты и даже большие матёрые псы обходили его владения десятой дорогой, потому что исход встречи мог быть только один: подкараулит, набросится и разорвёт на сувениры.

Один конец улицы Щорса вёл в обезлюдевший после Пандемии райцентр, а другой проходил через пару вымерших деревенек и терялся в невесть каких болотах, которые со всех сторон обступал лес. Под слоем утрамбованной колёсами и ногами красновато-бурой вязкой глины кое-где ещё проглядывали остатки асфальта, постеленного лет тридцать тому назад. Лучи полуденного солнца стлали густые короткие тени. На обочине то там то сям вкривь и вкось торчали из земли древние столбы, то ли электрические, то ли телеграфные. Они сиротливо подставляли солнцу тёмные, изъеденные временем и непогодой тощие бока. На самом верху как растопыренные локти вонзались в небо перекладины с обрывками проводов.

Хорошо бы на них наших федералов развешать! – размечтался Лёха, поглядывая вверх.

Эт точно! – Толян перехватил взгляд Дуэйна. – И твоего командира рядом с ними. – добавил он, обращаясь уже к Дуэйну.

– I agree. Colonel Delacruz is a bad nigger. – откликнулся Дуэйн. –But the Lynch law has no use anymore. We live in a civilized society! You can’t just grab a nigger and hang him like in the old days! You must give a nigger a fair trial, find him guilty and then hang him! And by the way, Colonel Delacruz can’t be tried like a fucking civilian. He must be court martialed!

Никто не ответил ни слова на горячую речь официального представителя американской военной разведки. Дуэйн помолчал с полминуты и закончил речь весьма неожиданно:

– But you know what? If you happen to meet Colonel Delacruz and shoot him in the face, I won’t tell nobody ‘cause you’re my brother in law!

Толян молча глянул Дуэйну в глаза и хлопнул его по плечу, покосился на столбы, сплюнул в придорожную траву, пошевелил лопатками, а затем впрягся в повозку и зашагал дальше.

Престарелые вросшие в землю избы отгораживали от дороги разномастные заборы и плетни, частично повалившиеся, с дырами и прорехами. Сельчане ковырялись в огородиках, пропалывая и окучивая какие-то непонятные уродливые растения: радиация постаралась и здесь. Что в итоге вырастало на грядках, и как это можно было приготовить и употреблять в пищу, знали только те кто это выращивал и ел.

Повсюду во дворах просушивалась торфяная крошка, привозимая жителями с окрестных болот. Зимой ей отапливались, и от этого в избах едко пахло горелым торфом, и крутилась в воздухе мельчайшая бурая пыль, оседая на всю домашнюю обстановку и поскрипывая на немногих ещё не выпавших от радиации зубах.

Никто из встреченных огородников не выказывал интереса к рыболовам. Подняв лысую голову от грядки, они вяло приветствовали проезжающих, глядя пустыми глазами, после чего сгибались к земле и продолжали заниматься своим делом. Единственным исключением оказался Василий Рачков по прозвищу Клешня.

Пару лет назад, когда на рыбалку ещё не ходили как на войну, Василий поставил в сенцах флягу с бражкой и добавил в неё для запаха какой-то травы, которая, как ему показалось, пахла солодом. В результате получился продукт, сильно напоминающий по вкусу крепкое пиво. Обрадованный Васька побежал на любимую с раннего детства речку Утоплянку, наловить раков.

Речка была неширокая, но имела довольно сильное течение с множеством водоворотов и ям с хитрыми корягами на дне. По этой причине речка и носила гордое имя Утоплянка. Нырнув в известное ему место, он начал нащупывать на дне рачьи норы, ожидая что в одной из них его ухватит клешнёй за палец раздосадованный рак.

Неожиданно Васькина пятерня ушла целиком в широкое и глубокое отверстие. Таких огромных нор Василий Рачков, потомственный раколов, судя даже по фамилии, никогда на дне не встречал. Только он хотел удивиться, кто бы мог в этой норе сидеть. как в ладонь со всей силы вонзились невесть откуда взявшиеся на дне реки слесарные клещи. Вероятно, клещи как раз и прятались в норе.

От адской боли Васька взвыл дурным голосом, точнее попытался взвыть, но вместо этого забулькал и чуть не захлебнулся. Кое-как вынырнув и выскочив на твёрдую землю, Василий со страхом глянул на свою руку и увидел, что ему в ладонь вцепилось и болтается, извиваясь и щёлкая, громадноё чёрное пучеглазое чудовище килограммов на пять весом.

Васька, матерно стеная, вепрем помчался к одиноко стоящему валуну и со всего размаха хряснул жуткую тварь о реликтовую поверхность древней эрратики, отполированную неумолимой силой воды, запертой в ледяные кристаллы. После пятого удара гигантский рак обмяк и затих. Перепуганный ловец, трясясь всем телом, осторожно освободил ладонь от глубоко вонзившейся в неё клешни, перевязал покалеченную руку рыбацкой ветошью и потащил домой необычный улов, истекая кровью из-под повязки и проклиная радиацию, реку, раков и те места где они зимуют.

Речной монстр был сварен в солёной воде и съеден под домашнее пиво, несмотря на ранение. А через пару недель Василий заметил, что покалеченная рука стала чернеть, твердеть и менять форму. Васька смертно затосковал и уже совсем было собрался помереть от гангрены, но рука, хотя и продолжала чернеть и твердеть, не отваливалась, и Василий не помирал. Через пару месяцев вместо привычной кисти с пятью пальцами у Васьки на руке ниже локтя красовалась преогромная клешня.

Василий снова закручинился, решив что быть ему скоро химерой, и ударился в запой, надеясь за пару недель истребить в себе самогонкой страх смерти и невзначай повеситься. Но в одну из ночей, то ли во сне, то ли в пьяной одури, явилась к нему озёрная рыба, наподобие Емелиной щуки, и человечьим языком сказала, что клешня дарёная, от озера, и что озеро желает полюбоваться (так и сказала – не “посмотреть”, а “ полюбоваться”) как он будет пользоваться подарком. Так что не бойся, Васька, никакой химеры и с пьянкой завязывай.

После вещего сна Васька быстро воспрял духом и начал с энтузиазмом осваивать новый инструмент. Через пару месяцев он преуспел настолько что даже знаменитый Эдвард Сизорхэнд почтительно курил в сторонке со своими ножницами. Рука, оборудованная клешнёй, оказалась исключительно полезной в хозяйстве. Она заменяла и клещи, и пассатижи, и нож, и ножницы, и пилу, и гвоздодёр, а кое-когда даже и топор.

Однажды Василий, раззадоренный односельчанами, на спор под интерес перекусил соседский лом. С тех пор односельчане стали его не то чтобы побаиваться, но как-то сторониться. А Васькина жена Раиса отказалась спать со своим благоверным в одной кровати, говоря что он может во сне отчекрыжить ей нечаянно голову как цыплёнку. И даже прежде чем улечься с мужем в койку поозорничать, Райка накрепко приматывала Васькину клешню к кроватной раме ремнями из сыромятной кожи.

Завидев рыбаков, Васька-Клешня живо подошёл из глубины двора к плетню и поздоровался с каждым по особому:

Здравия желаю, командир разведгруппы! На озеро выдвигаетесь? Волчье Ухо, как слышимость? Машутка, а ты всё хорошеешь! Вотсап май нига? — Последняя фраза, произнесённая с чудовищным русским акцентом, разумеется, предназначалась Дуэйну.

Покончив с приветствиями, односельчане перешли к обмену новостями. Главной новостью было то, что озёрной рыбе наскучило плавать в воде, и она выучилась летать. Сопровождая рассказ забористым матом и прищёлкивая в такт клешнёй, Василий поведал, что настоящих крыльев рыба пока что не отрастила, а летает на плавниках как планер и ныряет обратно в воду. Но озёрным тварям и этого оказалось достаточно чтобы пожрать всех окрестных ворон и галок.

– …вылетает прямо в центре озера, блять, как Трайдент, ебать её в печень, вертикально вверх. Начальная скорость, ёбта, полтора Мака, не меньше! В верхней точке траектории делает переворот и пикирует блять по параболе над лесом, ёбта! Какая птица попалась – глотает, блять, вместе с клювом и с перьями. Потом делает доворот, блять, хвостовым оперением, средние плавники заместо элеронов, и входит блять обратно в озеро метрах в десяти от берега под углом, ёбта, в тридцать градусов. А потом сверху пёрышки падают… долго так, минут десять. – окончив печальный рассказ, Васька длинно матюкнулся и скорбно похрустел клешнёй.

Скоро они ещё и ноги отрастят. Тогда нам всем пиздец, паря! – невесело резюмировал Лёха.

Ну а хули, конечно отрастят! Не тебе же одному волчьи ухи отращивать! – подъебнул соседа Васька.

Вась, хороший ты мужик, видный. Только глядеть на тебя прямо неудобняк. С левой стороны нормальная такая клешня, а с правой – такие же, ёбт, пальцы как у всех. Как то несимметрично получается. – Толян гнал порожнину с серьезным выражением лица. – Знаешь что? Срежь-ка ты её по локоть к ебеням, а через месяц там такая же клешня отрастёт. Мы бы тебя тогда в озеро спускали на стальной цепи как Зурита Ихтиандра. Будешь цеплять рыбу за жабры обеими клешнями – и в лодку!

Правильно, братка! – Лёха сунул руку под рубаху и почесал шерстистое ухо всей пятернёй. –Научи Васька как соседа подъябывать!

А что, с одной клешнёй я вам не пригожусь? – неожиданно серьезно ответил на подъёбку Василий. – У меня всем клешням клешня. Вот глянь в натуре!

Васька с видом фокусника извлёк из густой травы большой обломок древнего силикатного кирпича и подкинул перед собой. Чёрной молнией мелькнув в воздухе, клешня лязгнула, и кирпич словно взорвался, разлетевшись на мелкие обломки и силикатную пыль.

– That is some fucking Russian claw! – потрясённый Дуэйн пришёлкнул языком и восторженно зааплодировал. – Fuck me! Who ain’t seen this shit, ain’t seen nothing! It’s a fucking miracle! Basil, you’re a bad motherfucka, you son of a bitch! All yall are bad motherfuckas!

Ну а хули ты думал! – Васька расплылся в довольной улыбке.

Охуеть можно! – от избытка чувств Дуэйн перешёл на великий и могучий, при этом напрочь потеряв американский акцент.

– You betcha, bro! – подтвердил Толян.

Ну что, командир, возьмёшь боевого пловца в разведроту? – осведомился Василий, стерев с лица улыбку.

Взять возьму, но улов будем делить по головам, а не по дворам. Нас трое, значит тебе достанется четвёртая часть.

Так ваш шпион американский привитой от радиации. – кивнул Васька на Дуэйна. – Зачем ему наша рыбка?

А тебя не ебёт! – отозвался Дуэйн, без малейшего акцента.

Правильно сказал! Тебя не ебёт. – подтвердил Толян. – Уговор такой: один человек – одна доля. Или соглашайся или пиздуй.

Соглашаюсь, но при одном условии. – хитро сощурился Василий.

Это при каком же? – поинтересовался Толян.

Каждая рыбка, которой я влёт клешнёй голову состригу – это мой призовой фонд, сверх моей доли. Ну как, по рукам?

По рукам. – Толян хмыкнул и осторожно пожал протянутую клешню.

Ща я только переоденусь и кой-какую снарягу возьму. — Василий скрылся в избе и через пять минут вышел, облачённый в рваную камуфлю неизвестно какого года древности и обутый в кирзовые сапоги. На поясе у него красовался толстенный ремень с металлической застёжкой, а на локоть клешни была намотана стальная цепь с карабином. В руке Васька держал острогу для подводной охоты и маску для ныряния.

Толян кивнул Василию на повозку, и тот засунул острогу и прочее снаряжение с краю под брезент, приподняв его за угол и углядев при этом катану в ножнах.

Вы чё, с энтой шашкой епонской будете в озеро нырять и рыбу рубать как Чапай белую гвардию?

В озеро ты сам ныряй. А катана – это чтобы отмахиваться когда рыбка к нам сама в баркас полезет. Не у всех же клешни растут.

А она точно полезет?

Стопудово. Если она летать выучилась, то прыгать и ползать – тем более.

Хуже всего, что эти твари ещё и думать научились как люди. – подала голос Машка с повозки. – Давайте-ка, мужики, к Шалфеичу завернём. Крюк не сильно большой, а он, может, и подскажет чего про ихние повадки.

Иван Макарович Зеленцов, бывший местный агроном, а ныне пенсионер, жил на отшибе, метрах в пятиста от главной улицы, вдоль которой вытянулась деревня Пронькино. Чтобы добраться до его подворья, нужно было пройти или проехать по узкой насыпи из песка, керамзита и цементного крошева, насыпанной невесть когда незнамо кем. По обеим сторонам насыпи возвышались громадные мшистые кочки и росла ядовитой расцветки трава явно болотного вида. Снаружи кочки выглядели как нерушимая твердь, но стоило лишь оступиться с насыпи и встать на кочку, как она, чвякотно хлюпнув, стремительно проваливалась в неведомую пучину, и невезучая нога по самый пах погружалась в липкую вонючую густоту.

После длительной борьбы утопающего за жизнь и свободу трясина отдавала ногу, но сапог навсегда оставляла себе на память. Озверевших пиявок же отодрать можно было лишь посыпав солью или намазав керосином, но поскольку названных медикаментов у пострадавшего с собой обычно не оказывалось, приходилось терпеть пока ярко фосфоресцирующие трёхголовые твари не насосутся досыта и не отвалятся сами.

Престарелый отставной агроном давно забыл что такое пенсия, потому как в нынешние времена платить её было и нечем, и некому, да и если бы даже её и платили, купить на неё тоже было бы нечего, потому что официальная купля-продажа за денежные знаки давно отошла в область предания.

Кормился Иван Макарыч лечебными травами, которые он собирал в лесу и сушил под потолком. Лес этот начинался прямо от его дома сперва редколесно, а потом стремительно густел и становился непролазной чащобой. Кроме лечебных трав Иван Макарыч банчил курительными смесями, сделанными из тех же трав, обменивая их на еду, простенькую одежонку и нехитрый деревенский инвентарь.

По этой самой причине никто в деревне не называл Ивана Макарыча ни по имени отчеству, ни по фамилии. Прилипла к нему намертво погонялка дед Шалфей, по названию курительной травки, которая вставляла лучше всех, и которую сам Иван Макарыч неизменно покуривал, а раскурившись, видел разные видения, многие из которых впоследствии исполнялись наяву.

Вот поэтому жители деревни Пронькино, собираясь на какое-нибудь сомнительное мероприятие, непременно посылали гонца к деду Шалфею с просьбой покурить вишнёвую трубочку, набитую знаменитой травой, и рассказать, не увидел ли он чего-нибудь такого, что могло бы пролить свет на возможный исход предстоящей авантюры.

Старик ничуть не удивился, увидев как к его калитке подкатывает боевая колесница, тащимая Толяном и Лёхой, с восседающей наверху Машкой. Васька помогал тянуть повозку на манер пристяжной, уцепив её сбоку клешнёй, а задок подталкивал обеими лапищами Дуэйн.

День добрый, рыболовы! – престарелый хозяин открыл калитку настежь и сделал приглашающий жест рукой. – Что, страшно небось на озеро выходить без взрывчатки?

На озеро конечно страшно. Но рыбную диету не соблюдать – страшнее. – Толян, отвечая, коротко глянул в лицо бывшего совхозного агронома, пытаясь установить визуальный контакт, но хитрые глазёнки старика, тускло блеснув средь глубоких морщин, убежали от соприкосновения, не желая выдавать мысли хозяина.

Прошли запущенным двором, поросшим лопухами и бурьяном. К покосившейся стене ветхого сарая, кое-как сколоченного из кривоватых досок, потемневших от времени, прислонилась заржавленная коса с заскорузлым держаком. Рядом с косой примостились щербатые деревянные грабли. Двери у сараюшки не было. От неё стались лишь ржавые дырья от шурупов, на которых когда-то держались петли, вывернувшиеся в конце концов из истлевшей притолоки. Внутри сарайчика у стенки был свален в беспорядке мелкий хворост, который старому травнику было под силу собрать и принести из леса. Под дощатым навесом был врыт в землю огромный железный чан, наполненный почти до краёв смесью сухого моха и торфокрошки.

Зимой обогреваться им буду, дровишек-то взять негде. – пояснил старик, перехватив взгляд Дуэйна.

В избе, и в сенцах и в горнице, повсюду висели под потолком и на стенах пучки различных трав, на полках поблёскивали сквозь густую пыль множество стеклянных банок и бутылок с мутными настойками без этикеток, а в переднем углу стоял, прислонившись, черенок от лопаты со вздетой на нём страшной шипастой трёхглазой головой с вывороченными ноздрями и огромной пастью, усеянной в три ряда зубами типа акульих.

Скажи, дед, это кто такой у тебя тут, как оно зовётся? – спросил Лёха, указывая пальцем на засушенную голову.

Этот? Спаситель это мой, а как зовётся, извини, не знаю.

Спаситель? – хмыкнул Лёха. – А поглядеть, так подумаешь наоборот, погубитель.

Я об ту пору болел сильно. – пояснил дед. – Радиация меня одолела, помирал я. И вот помню сижу я, раскурился кое-как, и стал сильно думать и просить: приди ко мне какая-никакая живность, если не рыбка то хоть кто-нибудь с озера чтобы я поел её да поправился. Вот – приполз этот, стал в дверь скрестись. Открыл, гляжу три глаза, зубов полна пасть, ног нету, ласты как у тюленя. Как звать не знаю. Я его топориком порубил, сварил и поел. А голову – для уважения – засушил и поставил на парадное место, как памятник энтому лысому херу, как его бишь звали-то? Ну какой в прежние времена на площади стоял и на винный магазин рукой показывал?

Ленин что ли? – выдохнула Машка, невесело усмехнувшись.

Ну да, вроде как он. Вот времена тоже были интересные, в какой райцентр ни приедешь, везде этот лысый хер стоит и культяпкой гипсовой в небо тычет. Поди ещё и доселе не всех посшибали.

А как же это он тебе дался под топорик-то? – удивился Толян. – Тем более если ты говоришь, помирал.

А он меня спросил, знаешь, сперва. Тебя хошь, говорит, сейчас съем и в себе снесу тебя в озеро. Мясо твоё старое, больное, тебе не нужное. Там в озере тебе новое мясо дадим. Пока что рыбье, другого у нас нету, будешь пока так жить. Жабрами дышать, хвостом рулить научишься, плавниками орудовать. А главное – поймёшь самую суть всего, что где и зачем. И смысл у тебя появится. Хочешь прямо сейчас или страшно пока? Отвечаю ему, страшно конечно. Ну тогда, говорит, забери меня в себя. Возьми вон топорик, поруби меня да поешь, сразу и охрияешь. Мясо твоё молодым не станет конечно, но я зато внутри тебя буду, сгнить ему не дам. А главное, ты всё сразу поймёшь, и про себя, и про нас, про озёрных, и будешь мыслями всё время с нами, через меня. И нам поможешь, как и мы тебе помогли.

И как это он прямо вот так легко уговорился? – Толян недоверчиво сощурил левый глаз.

Как я уговорился? Да просто очень. Когда меня отправили ко мне на помощь, сказали чтобы я действовал по обстановке, потому что до меня ни один местный к озёрным за помощью не обращался даже в мыслях. Их – или лучше теперь сказать – нас – только поймать да сожрать норовили. А тут я сам нас позвал… Ну вот, мы меня ко мне послали и велели нам проявить ко мне уважение.

А чё ж вы его тогда к Женьке Мякишеву не проявили? – нахмурился Лёха.

А потому что надо было к озеру тоже с уважением подойти, а не тыкать острогой в кого попало! – запальчиво возразил Иван Макарович. – Вот ты к примеру в меня острогой тыкать будешь если когда трезвый?

А это, надо сказать, зависит… – мрачно изрёк Толян. – Ты-то сам теперь кто?

Это ты, Анатолий, сперва мне скажи, сам ты кто? Посля всей радиации… А я как был Иван Макарыч, таковым и остался. Только мне озёрные понятие дали через принятие их плоти.

Ты тоже причастился, значит? – хмыкнул Василий, оторвавшись от подпираемой им притолоки и со вкусом почёсывая клешнёй спину между лопатками.

Ну да, примерно на годик попозжей тебя.

Васька, чё ты врёшь? – Машка решительно шагнула к Василию и близко исподлобья заглянула в глаза. – Все же в деревне знают, что клешню свою ты в речке получил, а не в озере! Ты, Васька, химера недоделанная, и к озеру не примазывайся!

Машута, а ничего что речка Утоплянка в Волынино озеро впадает? – возразил в ответ Василий. – Мне вещий сон из озера был, и сказано было что плоть мне оттуда дана настоящая. Это только Иисус с понтом дела вместо живой плоти просвирки раздавал, за что потом и поплатился.

Это правда, дети мои. – прошелестел старый агроном. – Просвиркой живую плоть не заменишь – веры настоящей не будет! Васята, ты на озере ребяток-то наших побереги, они ведь не готовые ещё.

Ты, дед Макарыч, мало об нас понимаешь! – свирепо процедил Толян. –Мы уже давно на всё готовые, понял?

На что-то может и да, а на что-то пока нет. Васенька, почеши мне тоже клешнёй между лопаток… Вот спасибо, хорошо. А ты, Вася, выходит и снаружи и изнутри причастился. – Старик глубоко, прочувствованно вздохнул. – Теперь, ребятушки, всё по иному станет. Теперь озёрные сами вашу плоть принимать будут и через это вас понятием наделять – и ныне живых, и почивших ранее.

Всех подряд? – уточнил Лёха.

Из почивших ранее взяли только неупокоенных – ну, у кого нерешённые вопросы в жизни остались. Дела недоделанные, счёты несведённые… Остальные, ныне беспамятные, они по прежнему в холодке лежат и в безличности пребывают. Они нам как бы и не нужны пока. Ну может, если самая малость.

За неупокоенных-то с какой печали озеро взялось? – удивился Лёха. – Нешто им Судный день собрались устроить?

А ты как думал, Ляксей! Устроят! Только никакой хрен с ёлки не приидет во славе своей со святыми ангелами на выездную сессию ваши гнилые рамсы разруливать. Просрали вы, завистники сластолюбивые, и Никео-Царьградский символ, и Апостольский чин, и четьи-минетьи! Всё просрали!

А Иезекиил… – начал было Толян.

Иезекиила тоже просрали со всем ветхим заветом! Каких от вас в жопу овец отделять, когда кругом одни козлищи! Вот дождётесь, и посадят вас всем скопом в Леблядиное озеро, и плоть дадут не человеческую, а подлой твари холоднокровной. И там все будете сидеть и думать сами об себя, покуда не поумнеете. Страшный суд вам подавай… Хуй вам растопыренный на сосновой шишке! Даже гнев божий, и тот заслужить надо!

Хочешь сказать, мы даже и на такую малость не наработали? – хмуро осведомился Лёха.

Это гнев божий тебе малость? Ни черта ты ни о жизни, ни боге понимаешь, Ляксей! Гнев – это напервейшее доказательство любви. А за что вас любить? Отступился от вас боженька, так что теперь, как помрёте, одна вам дорога – в озеро.

А с живыми как будет? – хмуро спросила Машка.

И живых тоже будут забирать, кого раньше, кого позже. Вот с Женьки Мякишева начался почин. Забрали его в озеро, и понятие ему дали. А и Женька тоже не промах, здорово помог нам с рекогносцировкой.

С рекогносцировкой – это как это? – заинтересовался Толян.

Да как-как? Женька то у нас когда пацаном был, авиамоделями занимался, самолётики всё пускал. Вот они, то есть мы, чуток все вместе покумекали и придумали как вверх выпрыгивать, как планировать и местность с лёту изучать. А что где подальше от озера, то галки и вороны знают, каких мы по ходу зажевали. А Женька, между прочим, передаёт вам всем пламенный привет. И ещё он вас очень призывает, чтобы все желающие шли к озеру причащаться и заходили в воду без боязни. Озёрные вас примут со всем уважением.

Так же как Женьку самого приняли? – безрадостно уточнил Толян.

Ну а чего в этом плохого? – искренне удивился Иван Макарович. – Съедят вас быстро и не больно. А дальше – благодать. Сперва рыбье мясо вам дадут, порезвитесь в водичке. Ай, хорошо! А потом как побольше знаний наберётся, там и вообще становись кем хочешь. Или переходи из тела в тело. Или живи сразу в нескольких как барин в старину в десяти домах. Хочешь живи в теле один, хочешь с другими делись. Хочешь живи своим умом особо, хочешь растворись в других умах, думай совместно, чуй совместно. Надоело со всеми вместе – опять выделись особо и будь сам по себе. Женька теперь так и живёт и вам всем советует. Торопыга он конечно, Женька. Всегда таким был. Я ж знаю, вы к озеру ещё не готовы.

А что ж ты нас на съедение подбиваешь, а сам тут околачиваешься? – резонно заметил Лёха.

Да и я скоро уже. Вот днями пойду. Чуток силёнок накоплю, до озера дойтить, и пойду. Хотите, давайте и вы со мной.

А если мы к рыбам на корм не хотим? – хрипло возразила Машка, передёрнув плечами. – Если мы не желаем молотить хвостами по воде как селёдки, а хотим жить по-своему как всегда жили?

А по-своему, Машутка, уже никак не получится. По-своему надо было с самого начала, как вам Иисус Христос велел. Но никто ж по Христу жить не захотел! Мне вот блазнится что нас поэтому сюда и определили. Заместо него! Сперва Иисуса в хлев закинули, к овцам да к козам, только чего ожидалось того не вышло. Тогда они там в сельсовете чего-то покумекали и нас в озеро закинули, к рыбам да ракам. Может, в этот раз чегой-то и выйдет…

Да кто закинул-то? И откуда? И для чего? – Лёха мрачно направил на деда через прорезь рубахи большое шерстистое ухо-локатор.

Такого даже и спрашивать нельзя! Потому что слов нету чтобы ответить.

Не хочешь сказать – не надо. Только не темни, мы ж не в церкви! А слова для всего подобрать можно, было бы желание. – сухо отрезал Толян.

Какие же вы мужики непонятливые! – дед Шалфей тяжко вздохнул. – Уразумейте наконец что ваше слово ничего не значит если за ним не стоит твёрдое понятие! Ваша душа закупорена в маленький кусочек сущего, которая суть ваше тело. Она тщится понять всё сущее, выглядывая из этого кусочка, и всё что углядела, превращает в понятия. Понятия суть символы, начертанные органами чувств, и эти символы, проникающие из тела в душу, она и считает реальным миром. Ваш язык – это всего лишь счёты коллективного пользования! Для каждого понятия есть в них отдельная косточка – слово. Всю жизнь вы этими счётами друг перед другом щёлкаете, переливаете из пустого в порожнее_3. А мы – та же суть что и ваша душа, но мы не закупорены. Мы пронизываем всё сущее и зрим в корень. А посему никакие символы нам не нужны, ни образы, ни понятия. Поэтому нет в ваших счётах для нас косточек, и быть не может. Так чем вы мне щёлкать-то прикажете?

Ну видишь, а говорил не можешь объяснить. – удовлетворённо бурнул Толян. – Можешь, оказывается. Получается, что нам объяснять ваш мир – как слепому красное с зелёным?

Молодец ты какой, Анатолий! Быстро смикитил. Ты – четвёртый человек по счёту кто это понял.

А до меня кто?

Да всего трое, только ты их не знаешь. Одного звали Иммануил Кант, второго Герман Гельмгольц, а третьего – Людвиг Витгенштейн_4. Первые двое были немцы, а третий австрияк, ну тоже, в общем, немец. Народ дотошный. А остальным наверное не понять это никогда.

И чё теперь нам делать? Молиться, вешаться или в озеро сигать? – Машкины зрачки как тёмные линзы вобрали в себя тщедушное тело старого агронома. – Не вижу я, добра ты нам желаешь или зла…

Я вам, детушки, желаю того чего вы сами себе желаете. Ничего ты, Машенька во мне не углядишь. Ты в себя погляди без боязни, и всё узнаешь. А что вам делать, это вам самим решать. Хотите – доверьтесь неведомому и сигайте в озеро, а не хотите – так и загораживайтесь от него своими счётами до самой смерти. А понять – вы не поймёте покуда каждый из вас одинок как перст у себя во плоти малой. Видите вы только у себя под носом и не далее, потому что нет у вас квантовой запутанности со всем миром_5 как у нас…

Ну, допустим что нету, хотя на самом деле у нас все запутанные, хрен распутаешь. И чем нам от этого плохо? – хмыкнул Лёха.

А тем, что вам чтобы новую вещь обнаружить, приходится уже известные вещи лбами сталкивать и потом в обломках ковыряться. По-иному ваша наука не работает. Не оставила вам природа иного пути понять вещь кроме как её разрушить и потом пытаться собрать у себя в уме. Потому и знания ваши – это знания не о цельном мире как он есть, а лишь о тех осколках, которые вашей науке удалось от него отломать. Разрушители вы по природе своей, и в этом ваш первородный грех. Не яблоко вы сорвали с древа познания, а кувалду! А теперь пришло время её у вас отобрать, больно много наломали. Вот мы к вам за этим и припожаловали…

Шалфеич, мы к тебе пришли за советом, а ты нас и вовсе запутал. – высказал Толян общее мнение.

Ну и ладно… Вы же на озеро за рыбой собирались? Ну так и идите, спасайте свою шкуру! Глядишь, заодно и душу нечаянно спасёте… Пиздуйте на озеро, дети мои! Истомилась ваша душа в страхе и неведении… А вы зайдите поглубже и ничего не бойтесь. Там ваша духовная жажда утолится, и всю вашу ярость и страх перед неведомым смоет и заберёт себе озёрная водица. Скоро и я… Говорил же Иоанн Креститель, чего зря бегать?… – дед Шалфей внезапно закашлялся от смеха и полминуты перхал, держась обеими руками за грудь.

– How the fuck can we go to the lake after what you just said? – возмутился Дуэйн. – I am not fucking suicidal and neither are my friends!

– Well, if you want your friends to die from radiation very soon, then okay! Don’t go to the lake! But if you really care about your woman and your villanger buddies you have to come to the lakeshore, talk to the lake people and figure out how to deal with them. – сурово отрезал старик.

Хуяссе! – удивился Лёха. – Шалфеич, ты когда это буржуйский язык выучить успел?

Никогда я его не учил. – старик вздохнул. – Ты, Ляксей, ничё своим волчьим ухом так и не расслышал! А я ж вам талдычил: всё что озёрные знают, я теперь тоже знаю, потому что я озёрного поел.

А мы ни разу с озера рыбы не ели, ты хочешь сказать? – иронически заметил Лёха.

Да вы просто рыбье мясо жевали, из которого озёрные уже ушли! А я съел озёрного по их желанию, вместе с частицей ихнего разума. С той поры я между двумя понятиями живу. Как в городе однажды в лифте застрял и полдня между двумя этажами висел, так и теперь, пока я в этой шкуре нахожусь, висеть мне между мягким и зелёным. Вот вы будущего не ведаете, и прошлое тоже помните копейку за рубль. А озеро всё видит, в обе стороны, и я с ним. И каждого из вас… Вот только словами не выразить – понятий таких у вас нет.

– So you know my future? – недоверчиво осклабился Дуэйн, демонстрируя ослепительные зубы.

– Sure’nuff I do! But it won’t make you any good if I show you… I’d better not!

– Well, what about my past?

– You really want me to show’ya a couple of things in your past?

– Fuck, yes! Be my fucking guest! – рявкнул Дуэйн, скорчив жуткую рожу, какую можно увидеть только на лице афроамериканца: невероятное сочетание свирепой решительности, страха, недоверия и любопытства. Выражение лица человека, которому суют в руки кейс с миллионом долларов, одновременно направляя в лоб большой заряженный пистолет.

– Okay, then. I’ve got a little buddy in the back room, ok? He can’t wait to have a word with you. How ’bout I have a little puff and ask this li’l man to come in? You cool about it?

– Cool as an ice cube! – Дуэйн погасил удивлённосвирепый взгляд и осторожно хлопнул старика по плечу своей экскаваторной лапищей. – Go ahead and tell your man to step in.

Дед Шалфей, не спеша, вынул свою знаменитую вишнёвую трубочку, высек огнивом искру, сипло пососал мундштук, поперхал и густо задымил. Васька-Клешня, подпиравший всю дорогу притолоку и не сильно вступавший в разговор, неожиданно хахакнул вполголоса:

Ну что, напросился, чернорылый нехристь?_6 Встречай теперь сваво батяню-покойничка…

Из густых клубов морочного сизого дыма неожиданно явился кривобокий тощий престарелый негр, шаркая босыми порепанными пятками по сучковатому полу. По внешнему облику это ободранное бандитского вида существо весьма мало напоминало человека, да и то только потому что на его костлявом заду болтались светло-голубые джинсы, а из угла проваленного рта свисала знакомая трубочка.

Ну дед Шалфей, ну кудесник, я ебу! – молитвенно произнёс Васька и восторженно клацнул клешнёй.

– My, my! – проскрипело привидение, в упор уставившись на Дуэйна и изобразив шутовское удивление при помощи широко расставленных рук и вихляющей задницы. – How dah I know dis cat! Whassup, my nigga_7?

– God almighty!.. Nah, you cant be my daddy, hes fucking dead! – Дуэйн изо всей силы потёр рукой затылок, ошарашенно озираясь. – Who are you? What the fuck do you want from me?

– Nahtin’, just wanna talk to ya… Somebo’ey aks me to come here and have a little chit-chat wid ya. Dah ya mahnd? – резкие морщины собрались вопросительной кучкой на высушеном как тарань негритянском лице, обсыпанном старческой гречкой и поросшем ослепительно белой на фоне чёрной кожи, длинной неровной щетиной.

– Who the hell are you?

– Hello, Punkin! – ухмыльнулось привидение. – Who da ya tink I eez? Dah anybody eise ever call ya dis li’l name?

– Holy shit! Daddy? – голос Дуэйна на мгновение пересёкся. – You’re supposed to be dead and lie quietly in your grave! And look at ya, waking and talking! No, you’re not my father! Who the fuck are you really?

– Cool down, Punkin! Whah don’t ya aks me where from I eez?

– Okay then! Tell me, where the hell are you from?

– I eez from LA, my nigga. Ya gotta rememba who ya do and weah ya put dam!

– Oops! My daddy lived in Pensacola, Florida, all his fucking miserable life. That’s where I shot him in the head and buried him after he raped my little sister.

– Gotcha, nigga! – привидение радостно захлопало костлявыми ладонями и беззубо осклабилось. Dat’ right, Punkin! I eez from Pensacola. You shot me an’ buried me in Pensacola an’ go ta prison for killin’ ye daddy and rapin’ ye sista. But Pensacola ain’t Florida. It’s LA! Lower Alabama!

– Lower Alabama my ass! You fuckin’ ruined Adelle’s life! You ruined my life, too!

– Nah, Punkin. I save Adelle life an’ ev’rybo’ee life in dis fam’ly. Ya rememba ten grand I owe Fat Bubba for dat dope? Ah, well… Fat Bubba eez a very dangerous nigga. He did not want dat dope back, he want da money, ah’teya! He put a gun to mah head an’ say he do Adelle or he shoot ev’ryone in da house. He tei me hold Adelle wen he do her. He do Adelle and den he gone. Then ye come and see me hold Adelle covered wid blood. You tink dat I do her and you shoot me in da face. An’ dat’s cool wid me, Punkin, cuz wen I dead I owe Fat Bubba nahtin’.

– I know, daddy. I got a message thru the prison wire about Fat Bubba and what he did. The fucking nigger was bragging about Adelle everywhere! The next day after I got released from Pontiac and arrived to Pensacola I found Fat Bubba and had a little chi-chat with him in Redoubt Bayou. We talked for a couple of minutes and then I left and he remained in the woods, hanging on a live oak. And still, daddy, you was holding our little Adelle when this bastard was raping her.

– Ye right! An’ den ye shot da wrong nigga. But its fine, Punkin! I eez dead an’ I cool wid dat. – тут престарелый чернокожий оборванец неожиданно скорчил озабоченную рожу.

– I wanna tei ya sometin, Punkin! Ye gotta bee dead very soon too – even more dead dan me – if ye walk into dat lake. Very bad folks is waitin’ for ye dere. Stay away from dem nigga and watch ya six. Ya dig?

– I know, daddy. That fish is real ugly.

– It ain’t fish who’s gonna get ya, Punkin! It a very bad man. Fat Bubba is waitin’ for ya in dat lake. He has a score wid ya an’ he’d love to set dat score. I gotta go now. Adios, my nigga! Watch ya back!

Старик выдохнул громадный клуб дыма, окутавший всё его лицо. Когда дым рассеялся, Дуэйн, открывший рот, чтобы что-то спросить или сказать напоследок, открыл его ещё шире и не сказал ни слова. Дед Шалфей стоял на том самом месте, мерно посапывая трубкой.

– Fuck me! – удивлённо-задумчиво произнёс Дуэйн, заглядывая на всякий случай за спину престарелого оборотня.

– Fuck you. – дипломатично согласился Иван Макарович, вынул вишнёвую трубку изо рта, побаюкал её в ладонях и осторожно спрятал в обвисший боковой карман ветхого пиджака.

Поди-ка сюда, шпион американский. – поманил бывший агроном Дуэйна в угол двора. Там стояла допотопная чугунная печь на лафете из толстых труб с отогнутым вверх передом. Чугунная дверь топки была снята с петель и стояла рядом, прислонившись к полусгнившему забору. Иван Макарович кивнул на Дуэйну на дверь:

Прибери это к себе в телегу. К озеру подойдёшь – сразу вынимай и держи наготове. Это тебе от меня и от бати твоего покойника ценный подарок.

Дуэйн недоумённо хмыкнул, но всё же уложил тяжёлую дверь на повозку, и после недолгого прощания группа выдвинулась через густой лес на озеро.

Дорогу к озеру рыболовы-экстремалы преодолевали молча. Единственным исключением был Дуэйн, который периодически хлопал себя громадной ладонью по лбу, неизменно сопровождая этот жест восклицанием “Fuck me!”, после чего продолжал подталкивать повозку.

Полуденное солнце с трудом пробивалось сквозь неровную чащу, изредка ярко выстреливая в глаза колючими лучами через прогалы между кронами деревьев. Охваченный радиацией лес всё кому-то жаловался, звенел, то тоненько по-комариному, то по-шмелиному, басом. Кряжистое узловатое дерево по левую сторону дороги громко натужно стрельнуло, со звуком лопающейся рояльной струны, и вслед за тем ворчливо охнуло как столетний дед от неожиданного прострела в костях.

У края дороги примостилось колючее, в человеческий рост, бочкообразное чудовище с ещё более колючими руками-ветками. Толян мог бы поклясться что это самый настоящий кактус, которому следовало бы расти где-нибудь в Аризоне или в Техасе, но никак не в среднерусском лесу, который они в данный момент пересекали, выдвигаясь к озеру.

Волынино озеро, как и окружавший его с трёх сторон Ухмылинский лес, пользовалось дурной славой за многие года до того как в нём поселилась непонятная нечисть, твёрдо вознамерившаяся подобрать под себя всю окрестную живность, включая и людишек, и дать им своё собственное разумение жизни взамен привычного.

Старожилы баяли, а им до того баяли деды, что жил некогда у озера в глухой чащобе нехороший мутный мужик звавшийся по метрике Евсей Ухмылин, а по прозвищу Нечистый дух. Служил он лесничим у местного помещика. Слухи шли от людей бывалых и бесстрашных, что знался лесничий с самим Чёртом, а может и ещё с кем похуже. Стерёг Евсей Ухмылин помещичий лес, стрелял к барскому столу бекасов и куропаток, сурово наказывал местных мужиков за потраву, когда лошадь с телегой отберёт, а кого бывало и застрелит в чаще да и прислонит спиной к берёзе. Ещё и цигарку с лесным мохом запалит и даст в руку покойнику. Сидит под деревом мужик, вроде как покурить присел, а подойдёшь, поближе глянешь – ему уж вороньё глаза выело.

Долго ли коротко ли, а жил тогда в Агаркове, а может и в самом Пронькино, один охотник, каким его именем нарекли, то запамятовалось, а по прозвищу Волына. Сильно осерчал тот охотник на лесничего за своего отца, которого он однажды вот так под деревом нашёл. Много дней выслеживал Волына лесника, но тот словно сгинул. Решил охотник уже домой идти, дело к ночи было, а на болоте не заночуешь. Пар с болота поднимается, густеет на глазах, стелется туманом, деревья сквозь наползающее марево сучья корявые вверх тянут, словно небо в клочья разодрать хотят, и подросшая луна вороха тумана дурными пятнами желтит. И тут слышит охотник совсем близко от себя – хлюп да хлюп! Сзади. И рукой его этак по плечику – торк!

Обернулся тут Волына, а лесник вот он стоит у него за спиной и в рыжую свою бороду посмеивается. Сунул охотник руку за голенище, нож засапожный нащупал, да вынуть не успел – пропал вдруг туман, и прямо у него на глазах в ярком лунном свете выросла у лесника шерсть косматая как у волка, рога коровьи, копыта и хвост с аршин длиной.

Обомлел тут конечно охотник, а лесничий как заржёт на весь лес, и серный дым изо рта струями пущает. Ты, говорит, Волына, больше за мной не ходи, а не то заберу тебя к себе в болото, и станет тебе томно. И с теми словами с размаху – нырь в самую трясину, как лягуха, головой вниз, только брызги и засверкали при лунном свете.

С той поры никто лесника больше не видел, а только люди как учали пропадать много лет назад, так и пропадают в окрестностях озера по сей день. А охотник Волына потом пять лет обходил тот лес десятой дорогой, пока однажды не пропал без следа. Видать, забрал таки его Нечистый Дух к себе в болото.

За те несколько дней что пронькинские мужики не ездили на рыбалку за отсутствием взрывчатки, лесная дорога успела зарасти колючей ежевикой, папоротниковыми листьями, подорожником и ещё какой-то цеплючей узколистной дрянью с острыми шипами, которой названия никто не ведал. Ветви и сучья всё чаще хватали и цепляли путников, норовя хлестнуть по глазам. Толян вынул из-под брезента катану и пошёл впереди повозки, экономными движениями прорубая путь.

Наверху в причудливых переплетениях ветвей порхали птицы, малые и побольше, переговариваясь между собой, как и положено, по-птичьи. Одна птица, больше остальных, с тёмным оперением, прошуршав крыльями, уселась Машке на плечо, разинула зубастый клюв и заорала по-человечьи:

Даааай жрррааать!

Машка разломила на четыре части американскую галету и выложила на ладонь.

Пернатая мутантка, по виду более всего походившая на огромную ворону, с хрустом съела подношение, благодарственно потрепала Машку клювом за мочку уха и громко потребовала хриплым голосом:

Мяясаааа!

Дуэйн вынул из заднего кармана небольшую розовую пачку с надписью по английски, аккуратно раскрыл её и осведомился:

– Want some beef jerky?

Крылатая разбойница, взяв старт с Машкиного плеча и резко спикировав, вырвала пачку прямо из пальцев у оторопевшего представителя американской военной разведки и проорала на вполне сносном английском:

– Thank you, mister!

– You are welcome, little sister! – вежливо отозвался Дуэйн.

Ворона заложила крутой вираж над телегой и путниками и, на мгновенье зависнув, чётко указала крылом на огромное зловещего вида растение, совсем непохожее на дерево, притаившееся у дороги.

Ррросянка! Сожрррррёт с потррррохами!

Да, это была именно она, росянка-мутант, неправдоподобно огромных размеров. С мясистых подушкообразных листьев свисали, извиваясь как змеи, бесчисленные плотоядные нити, каждая толщиной с хороший трос. На оконцовьях этих тросов чуть слышно скрежетали друг о друга небольшие, но вполне годные зубы. Вокруг плотоядного растения там и сям валялись дочиста обглоданные скелеты лесных обитателей.

Росянка несомненно почуяла приближающихся путников: она живёхонько задрала свои листья-ловушки повыше над дорогой, готовясь накрыть ими ничего не подозревающую добычу. Лёха, осторожно подойдя поближе, прохрипел:

А вот же он, глазик-то твой, вижу-вижу! – И резко плюнул вдаль, куда-то в одно лишь ему видимое место. Плевок с сердитым шипением вонзился в мясистую плоть растения. Росянка скорчилась словно от боли и затрясла громадными хищными листьями. Толян, пользуясь её замешательством, быстро и ловко отсёк змеевидные отростки и располосовал катаной листья. Василий, осторожно ступая среди зубастых извивающихся верёвок, подошёл к лишённому своего оружия хищному растению и резко лязгнул клешнёй, отхватив ствол у самого корня.

Hasta la vista, baby! – Дуэйн смачно раздавил каблуком армейского ботинка один из обрубленных тросов, который попытался цапнуть его зубами за лодыжку.

В рррасчёёётее! – гаркнула ворона, наблюдавшая расправу с безопасного дерева. Сделав замысловатый вираж, и по очереди коснувшись крылом макушки каждого участника экспедиции, она ловко нырнула в проём между ветвями и затерялась в чаще.

Ррразведчиков не проворрроньте! – донёсся из лесу её прощальный вопль.

Предупреждение оказалось весьма кстати. Не прошло и пары минут, как над редеющим на подходе к озеру лесом с лёгким свистом пролетела первая пара полутораметровых сигарообразных рыбин на длинных плавниках и с крутым разворотом ушла, снижаясь, вдаль к озеру. Через минуту пролетела следующая пара.

Воздушные патрули выставили. – одобрительно пробормотал Толян. – Умеют воевать, черти. Ну ничего, мы тоже не лыком шиты. Рыбий глаз реагирует только на движение, неподвижные объекты он не фиксирует. Когда патруль пролетает, всем замереть! Будем передвигаться в перерывах между облётами.

Поредевший лес по обочинам дороги вдруг быстро истаял и ушёл далеко в сторону. Далее дорога шла по открытой местности, временами приближаясь к неровной кромке леса, вонзавшегося клином в песчаный берег полукилометровой бухты. Громадное Волынино озеро сплошь щетинилось такими бухтами размером от пары сотен метров до нескольких километров, как гигантская амёба ложноножками.

В том месте, которое должны были преодолеть рыболовы-экстремалы, лесная и водная стихия вырывались протуберанцами из основной своей массы и стремились друг к другу, тесно смыкаясь на полуторакилометровом участке, где лес входил в озеро, и деревья стояли глубоко затопленные тёмной водой усыпанной побуревшей хвоей и листьями.

В давнишние времена, задолго до Пандемии и радиации, Толян и Лёха, совсем ещё зелёные пацаны, знали в этом затопленном лесу тайные места, где в глубоких ямах в исчерна-сизой мутной воде стояли, прячась под извилистыми корягами, огромные жирные сазаны. Пацаны охотились на них с помощью самодельной остроги, которая изготавливалась из железного прута. Конец прута сперва расплющивался кувалдой на железнодорожном рельсе а затем обтачивался напильником так чтобы получился стреловидный наконечник. Острога эта называлась почему-то гавайкой. Впивалась она в сазаньи бока так, что вынуть её можно было только на берегу, протащив её через рыбину насквозь. Каждая такая яма была безраздельной собственностью разведавшей её компании пацанов. Посягательство на чужие угодья считалось среди мальчишек тягчайшим грехом за который били без пощады.

Видели пацаны несколько раз в тех местах изъеденные муравьями сазаньи туши, в которых была выгрызена самая вкусная часть – спинка. Можно было бы подумать на медведя или на выдру, но следы на рыбе были оставлены явно человечьими зубами. Некоторые пацаны клялись на крови что видели как огромный рыжебородый мужик нырял в ямину, выныривал с рыбой в зубах и тут же с рычанием выедал у неё спину. Вечерами у костра лениво спорили, был ли это лесной чёрт Евсей Ухмылин или просто кто-то из окрестных бичей прознал про это место.

Последние восемьсот метров до озера группа добиралась короткими перебежками, стараясь по возможности оставаться под защитой леса. Повозка подпрыгивала и тряслась, бренча колёсами по бездорожью. Её отчаянно толкали всей группой, включая соскочившую на землю Машку. Каждая секунда на открытой местности могла стоить жизни.

Но вот уже завиднелось, замерцало вдали, стремительно приближаясь, озеро. Метрах в пятидесяти от кромки воды стояло в отдалении от лесного массива громадное, величиной с хорошую араукарию, раскидистое дерево, а скорее даже исполинских размеров куст, судя по количеству тесно примыкающих друг к другу полутораметровых стволов. Нижние ветви опускались почти до земли, образуя густой шатёр. Кора и листья этого великана были как у орешника-лещины, но размеры… Удивляться, однако, никому и в голову не пришло.

Под это ветвистое чудовище на последнем дыхании закатили и спрятали повозку. Минут пять понадобилось чтобы наконец отдышаться и утереть обильно струящийся пот. Толян, не выпуская катаны из руки, отодвинул в сторону сети и осторожно достал китовый спиннинг с мясницким крюком на конце троса. Дуэйн, подозрительно глянув на небо, ухватил дарёную дверь и начал прилаживать её к руке на манер щита при помощи ременной петли.

Машка ловко забралась наверх, осторожно ставя ноги в распор между стволами, и угнездившись довольно высоко в кроне, принялась обламывать ветви и выщипывать листья, создавая себе сектор обзора. Покончив с ветками, она вынула из наплечной сумки армейский бинокль и начала всматриваться в озеро и окрестности.

Лёха вынул из-под брезента вилы-тройчатку и перехватил их поудобнее. Один лишь Василий не стал ничем вооружаться и вообще повёл себя странно. Он осторожно вышел из-под громадной кроны на открытое место и стал плавно крутиться вокруг себя, вращая растопыренную клешню наподобии радарной антенны.

Радарная, доложите обстановку. – с серьезным видом потребовал Толян, поглядев на Васькины пассы.

Наблюдаю более двадцати воздушных целей в радиусе от километра до трёх, с возвышением от пятидесяти до восьмисот метров, преимущественно в северо-западном секторе. – нешутошным голосом откликнулся Василий. – Цели постоянно меняются.

Толян сунул катану в болтающиеся на поясе ножны, достал из-под брезента толстый металлический кол и небольшой топорик, с размаху всадил кол в прибрежный песок и забил обухом поглубже. Затем он захлестнул вокруг кола длинную петлю толстого троса, прикреплённого к удилищу и хорошенько подёргал.

Пару центнеров должно выдержать. – резюмировал Толян.

Да эта штука Лохнесское чудовище выдержит! – уважительно заметил Лёха.

Не накаркай. – нахмурился Толян. – А то, неровён час, оно как вылезет…

В это время из никем не замеченной норки в песке показались два любопытных круглых глаза на стебельках, и маленькое белесое существо побежало вдоль берега на суставчатых ножках.

Краб! – заорал Толян и прыжком в подкате попытался достать вражеского соглядатая ногой.

Членистоногий разведчик подпрыгнул, увернувшись от удара, и резво побежал назад к спасительной норке, не сводя глаз с непрошенных гостей. Добежав, крабик на мгновенье замешкался у входа в малозаметную в песке дырочку, и тут на него с хрустом опустился каблук Толяниного армейского берца.

Амба! – подбежавший Лёха размазал подошвой сапога остатки хитиновой шелухи и смачно замесил ногой крабью норку.

Поздно, блять! – рявкнул Толян. – Они нас засекли! Приготовились к бою!

Наблюдаю порядка тридцати целей, направляются в нашу сторону плотной группой. Подлётное время меньше минуты. – доложил Василий, опуская ненужную уже в качестве радара клешню.

В небе, не со стороны озера, а со стороны леса появилась, пугающе быстро увеличиваясь в размерах, зловещая чёрная стая.

Бегом к дереву! – скомандовал Толян. – Занять круговую оборону!

Громадные рыбины с плавниками, напоминающими оперение реактивного истребителя, со свистом пролетели впритирку над орешником и свечой ушли вверх. Машка спрятала бинокль и вжалась поглубже в крону, распластавшись по необъятному стволу как белка.

Перестраиваются! – Василий поднял вверх раскрытую клешню. – Три штурмовых мельницы по десять фюзеляжей, заходят с трёх сторон. Подход через пятнадцать секунд, десять, пять…

Три вереницы громадных рыбин, по дюжине в каждой, со свистом рассекая воздух, обрушились с трёх сторон на обороняющуюся группу, широко раскрыв пасти, наполненные острейшими зубами. Первым вошёл в соприкосновение с противником Дуэйн. Вражеская эскадрилья за несколько секунд вдребезги разбилась о чугунную печную дверь, выставленную Дуэйном в качестве щита, и осталась валяться поодаль с окровавленными сплющенными головами.

Толян привёл в движение свой японский меч и в неуловимо короткое время методично рассёк вдоль тела точными ударами всех свалившихся на него монстров, кроме последнего, который не стал атаковать, а взмыл вверх и унёсся к озеру.

Труднее всех пришлось Лёхе с его вилами. За мгновение до атаки он неожиданно вонзил своё оружие в землю и сделал длинный быстрый кувырок. Шесть или семь рыбин вонзились зубастыми мордами в песок, туда где ещё мгновение назад находилась их цель. Лёха мгновенно кувыркнулся назад, подхватив вилы, и тотчас же туда со свистом и смачными шлепками воткнулся остаток атакующей эскадрильи.

Перехватив поудобнее вилы, Лёха принялся закалывать врагов, но тут одна из рыбин, захватив мощным хвостом кучу озёрного песка, метнула его Лёхе прямо в лицо. Тот, выматерившись, схватился за глаза, а в это время ещё одна тварь, извернувшись на плавниках, рванулась вверх, со злобой ухватила Лёху зубами за сапог, шипя и извиваясь, и стала шустро зажёвывать яловое голенище в попытках добраться до Лёхиного мяса. На помощь пришёл Василий, на которого никто не нападал. Небрежным движением клешни он отчекрыжил зубастой твари голову. Полутораметровое тело рыбины свалилось на песок, дёргаясь в предсмертной судороге и толчками разбрызгивая кровь. Рыбья голова осталась висеть на голенище. Лёха, кое-как протерев один глаз, разжал ей челюсти при помощи вил, и швырнул мёртвую голову на песок. Второй глаз всё ещё саднил и не желал открываться.

Как глаз, братка? – осведомился Толян. – Видеть будет?

Да нормально, не боись. – буркнул Лёха, с трудом приподнимая веко. – Глаз не пизда, проморгается.

Сборку окончила, изучаю сектор обстрела. – негромко доложила Машка со своей верхотуры, высунувшись из густых ветвей. – после горячки скоротечного боя её голос прозвучал удивительно спокойно. Машка поглядывала то в бинокль, то в оптический прицел крупнокалиберной винтовки, которую она успела собрать за недолгие минуты боя.

Ты глянь, Фалкон гдей-то надыбала. – несказанно удивился Василий. – Машка, тебя за эту штуковину федералы на мелкие кусочки порежут если узнают.

Пусть сперва узнают. – ухмыльнулась Машка.

Это не Фалкон, а ОЦ-44 – поправил Толян.

Да всё равно, патрон на двенадцать и семь, какая разница. – отмахнулся Васька.

Вот хуй, и вот хуй. – обрисовал руками Лёха, почему-то на уровне головы. – Между ними какая разница? …один ебёт, а другой дразнится!

Васька сокрушённо пожал плечами, а Лёха высунул изо рта неправдоподобно длинный язык и несколько раз осторожно облизал повреждённый глаз, после чего с видимым облегчением моргал с полминуты.

Василий поднялся на небольшой песчаный бугор и вновь закружился, обводя клешнёй-радаром окрестности. Толян глянул на него, и тот отрицательно мотнул головой.

Тем временем Лёха принёс из возка большое брезентовое полотнище, разложил его на песке и стал сноровисто закидывать на него вилами поверженных врагов, которые были не только вкусной едой, но и единственным лекарством от радиации.

Ну что, рыболовы-любители, кажется сегодня нам в озеро лазить не понадобится. – Лёха смерил взглядом добычу. – Пара центнеров, не меньше. Головы надо им поотрубать, всё везти будет легче.

Толян несколько раз тщательно осмотрел окрестности, перекинулся взглядом с Василием, продолжавшим сечь фишку с пригорка, после чего дал отмашку катаной, которую он не выпускал из рук, и Лёха с Дуэйном рысью покатили тележку к брезенту с добычей. Машка спустилась вниз из своего снайперского гнезда, осторожно прислонила драгоценную винтовку к огромному стволу дерева и быстро подрулила к Дуэйну с Лёхой, поглазеть на добычу и помочь с погрузкой.

Отрубленные головы сложили в кучу и наскоро присыпали озёрным песком. Лёха уложил сапёрную лопатку и топорик на своё место в тележку под брезент. Обезглавленную рыбу споро перекидали в возок. Дружно подняли брезентовое полотнище с четырёх концов, отряхнули от песка и тщательно закрыли им добычу от мух и от посторонних глаз. Дуэйн слегка приобнял Машку и промурлыкал:

– Love, we did it! Didn’t we? Everybody lives, nobody dies. Life is good! And you know what?

– What? – неприветливо буркнула Машка, недолюбливавшая Дуэйновы нежности, а скорее всего просто делавшая такой вид из специальной женской вредности.

– I love you! I really do! – Дуэйн протянул руки чтобы обнять подругу, но тут Толян с исказившимся лицом рявкнул:

Шухер!!!

Вместе с повисшим в воздухе криком грязноватый озёрный песок рядом с Дуэйном и Машкой со взрывом взлетел вверх, и развёрстая земля стремительно исторгла уродливого монстра с плавниками на когтистых лапах, величиной чуть ли не с моржа, с шипастой чешуёй и огромной зубастой пастью. Чешуйчатый ужас уставился тремя вращающимися глазами на Дуэйна и пробулькал:

– What’s up, nigga! Say hello to Fat Bubba! Surprised?! I’ll eat you slowly! And your bitch dies first! – водяной монстр рванулся вперёд, занося лапу для удара.

Машка, я лублу тиебя! – завопил Дуэйн и отчаянным прыжком взметнулся в воздух, успев повалить Машку на песок на доли секунды раньше чем тяжёлая когтистая лапа рассекла воздух там где только что была укутанная косынкой Машкина голова. Чудовище с рёвом скакнуло ей вслед. Дуэйн закрыл Машку своим телом и приготовился встретить смерть.

– Fuck you, nigga! You’re dead anyway!

Озёрный монстр поднял заднюю лапу, собираясь раздавить Дуэйна, нагнул голову и неожиданно увидел выходящие из его собственной шеи зубья вил-тройчаток, которые мастерски метнул сзади Лёха. Чешуйчатый мутант вздрогнул и покачнулся, а затем неожиданно ловко выдернул громадной лапой вилы за черенок и с тяжёлым хрипом занёс их над Дуйэном, но вонзить не успел. Подскочивший Толян в прыжке снёс ему катаной верхнюю часть головы. Чудовище взревело, выплёскивая на ноздреватый песок тягучие струи цвета киновари, и в этот момент подбежавший Василий вспорол ему брюхо от горла до междуножия мощным ударом клешни.

Из расстёгнутого настежь чешуйчатого живота хлынули вонючие скользкие кишки. Чудовище пошатнулось и тяжело грохнулось наземь, придавив Дуэйна своим тяжёлым телом. Дуэйн дико взвыл от боли, выполз из-под окровавленной туши и рывком вскочил на ноги.

Машка, ты живая? – заорал он совершенно без акцента.

Да живая, хуле мне сделается! – откликнулась Машка, поднимаясь на ноги и оправляя на себе одежду. – О, господи! Спина!

Что с твоей спиной? – встревожился Дуэйн, перейдя от волнения на русский.

Не с моей, а с твоей! Ты что, боли не чувствуешь?

– No, I don’t feel any pain… – удивлённо ответил Дуэйн. На спине его сквозь обрывки одежды проступали кровавые пятна.

Шок у него, потом почувствует. – объяснил Толян, ловко разрезая катаной обрывки брезентовой куртки и армейского тельника и сдирая их с Дуэйна, попутно оглянувшись на поверженное чудовище. – Ух и здоров хуегрыз… Еле завалили!

Могучая спина афроамериканца была глубоко изодрана шипами только что убитого чудовища. В руках у Машки появилась медицинская сумка. Вдвоём с Толяном они быстро обработали израненную кожу губкой, пропитанной дезинфицирующим раствором, и Машка накрыла спину Дуэйна чистой белой простынёй, а Толян закутал его по-индейски одеялом.

– Where did you get that? – спросил Дуэйн, до сих пор ещё не почувствовавший боли, указывая пальцем на простыню.

Это – смертная. Ещё чуть-чуть, и мы б тебя в неё целиком завернули и зарыли в земле, козлик ты мой американский. – Машка громко всхлипнула и отвернулась, чтобы никто не увидел её слёз.

Ну что, шпион американский. Поздравляю с причастием! – проникновенно сказал Василий Дуэйну. – Плоть к плоти. Шкура заживёт как на собаке. Ты теперь тоже наш, озёрный. Скоро почувствуешь. Главное, не помри через полсуток, а то многовато ты хапнул.

Дуэйн пошевелил лопатками и коротко застонал.

Блият, всиу шкуру на спине порвали…

Скажи спасибо что живой остался. – проворчал Лёха.

– Thank you, Alexei. – Дуэйн поморщился и перевёл взгляд на Василия, выразительно указывая ему на короба с крысиной наживкой и переводя взгляд на озеро.

Верно чуешь, паря. Вижу, ты уже с озёром в контакте. Плоть за плоть. Мужики – Васька повернул голову к Толяну и Лёхе. – Надо наживку нашу в озеро покидать. Мы у озёрных плоть забрали, надо с ними плотью же и расплатиться.

– That’s right. – простонал Дуэйн. – Let’s pay our carnal debt with rat’s flesh.

А харя у них не треснет? – недовольно окрысился Толян.

Васька тщательно поправил на себе камуфлю и обратился непосредственно к Толяну:

Командир, ты знаешь почему ты и весь твой личный состав до сих пор живы?

Чего? – удивился Толян.

А потому что это я давал экскадрильям целеуказания и команды на перестроение. Я с озером договорился что рассчитаемся как положено плотью за плоть. Мы свою плоть получили, теперь дело за нами. Озеро ждёт. Командование целый авиаполк угрохало ради вас. А если бы не наш уговор, зашли бы они со всех сторон одновременно вертушкой, как обычно штурмовики заходят – и вам бы ни за что не отбиться! В клочья разорвали бы.

Так в тех крысах мяса всего ничего! – удивился Лёха.

Для озёрных главное не количество, а качество. И соблюдение ритуала.

Далеко от берега озеро взорвало зеркальную гладь столбами водяной пены и выстрелило в воздух две патрульные пары. Они прочертили невесомый воздушный купол вертикально вверх и стремительно вонзились неясными чёрными стрелками в белёсую голубизну, напитанную озёрными всплесками и испещрённую прихотливой рябью перистых облаков. Время дрогнуло и остановилось.

А в следующий миг в осязаемой близости тёмным высверком прорезались две пары чёрных молний, пугающе увеличиваясь в размере. Пронесясь на предельной скорости у Толяна над головой на бреющем полёте, живые крылатые торпеды сделали горку, а затем, войдя снова в пике, вонзились в озёрную гладь.

Напоминают! – пояснил Василий.

Толян с Лёхой подтащили ящики с наживкой немного поближе к озеру и принялись деловито швырять злобно шипящих и взвизгивающих крысоидов подальше в воду. Из воды там и сям высовывались хищные, длинно ощеренные зубастые хари и хватали наживку влёт. Один из крысоидов внятно проскрежетал на лету: “Вы следующие! Там свидимся!” – и тут же хрустнул на подставленных озером острых зубах.

Оба короба быстро опустели. Когда Толян кинул в озеро, хорошенько раскрутив за хвост, последнюю тварь, оттуда вынырнула громадная чёрно-зелёная башка с необъятной зубастой пастью, похожей на застенчиво улыбающуюся бензопилу. В гигантской расщелине этой пасти с матерным взвизгом исчезла последняя жертва.

Проглотив добычу, озёрный монстр резво подплыл к берегу и, встав на задние лапы, вразвалку пошёл на сушу. Был он в полтора раза больше недавно убитого чудовища. В сумрачных глазницах его свирепо вращались во все стороны белесые рыбьи глаза. Машка испуганно всхлипнула и зажала себе рот ладонью. Дуэйн, выпростав руку из под одеяла, погладил её по голове и чмокнул в щёку.

– Everything will be all right, love!

Толян перехватил поудобнее катану, а Лёха ощетинился вилами.

Ну здорово, мужики. – прохрипело чудовище, тяжело усаживаясь на песок. – Спасибо, побаловали сухопутным мяском. Да опустите вы ваши железки, не буду я вами обедать. У нас тут плотный ужин чуть позже намечается, и вас в нашем меню нет. Ну, скажем, пока нет. – При последних словах Толян и Лёха снова подняли перед собой оружие.

Мужики, это же я, Женька Мякишев! Мне Шалфеич передал, что вы к озеру не готовы ещё. Теперь я и сам вижу. Васька уже наш, но мы его в озеро не торопим. Пусть пока среди вас поживёт. И этот скоро будет готов – чудовище указало лапой на Дуэйна. Как зватьто?

– My name is Dwayne Robinson. Nice meeting you, Eugene! I’ve heard a lot about you!

Хехе! Тебя поди за нами шпионить прислали, а тут мы тебя раз – и перевербовали, оп! Ладно, мужики, к делу. Крыски вкусненькие, но это, так сказать, закуска. А основное блюдо у нас – федералы. Они тут неподалёку крутятся, катер с глубинными бомбами против нас готовят. Значит так… Машенька, у тебя сектор обстрела, конечно же, в нашу сторону, на северо-запад?

Ну да, а что?

А то что у тебя только что поменялся и противник и диспозиция. Так что занимай теперь позицию с другой стороны своего дерева. Сектор обстрела твой будет теперь на юго-востоке. Примерно через полчаса сюда заявится наш общий враг – федералы. Наша воздушная разведка наблюдала колонну из шести машин. Как только они войдут в твой сектор обстрела, делаешь шесть выстрелов и снимаешь водителей. Стреляешь наверняка. Если кто по ходу постарается занять водительское место и вывести колонну из под огня, снимаешь их тоже. Как только убедилась что колонна блокирована надёжно, можешь оставлять позицию. Всё остальное наша забота. И ещё – постарайся не повредить технику. Вдруг пригодится.

Без целеуказания результативность огня не гарантирую. – спокойно ответила Машка, словно забыв, с кем она разговаривает.

Целеуказание получишь. Иди подготавливай позицию. Толян, целеуказание я через тебя передам. Вот тебе наша радиостанция. Озёрный житель выдернул из своей шкуры длинный острый шип и быстро и ловко воткнул его Толяну под кожу в надключичную ямку. Толян ойкнул от неожиданности.

Вот и ладушки! Теперь ты меня на любом расстоянии слышать будешь, как и я тебя.

Поздравляю с причастием, командир. – произнёс Василий с едва уловимой усмешкой в голосе.

Ну да, и это тоже. – подтвердил бывший Женька Мякишев и слегка похлопал Толяна по плечу громадной чешуйчатой лапой.

Ты мне только скажи, Женёк, или как там тебя теперь по-вашему – нас твои приятели по ходу не схавают если мы тут у озера останемся, вам помогаючи? Прыткие вы больно, и зубов у вас чё-то очень дохуя!

Ну это зависит, как вы себя вести будете. – рассудительно пробурчало чудовище. – мы же с вами только что заключили военный союз против федералов? Мы с вами теперь союзники – радиоактивное крестьянство и озёрный пролетариат. Так?

Так точно! – по-военному ответил Толян.

Ну вот! Значит, если будете действовать как союзники, то будет вам от нас поддержка огнём и манёвром, и даже рыбным филе! Ну а если наоборот, то сами понимаете, филе не только из рыбы делают… Ещё вопросы есть?

Вопросов нет. – Толян поднялся с приземистого валуна, на который уселся под разговор, отряхнулся и заключил – Будем выдвигаться в глубокую разведку. Надо посмотреть какими силами и с каким вооружением идут на озеро федералы.

Подумаешь какой Ньютон бинома! – раздался тонкий зудящий голосок из под валуна. – Два бронированных Тигра в голове и в хвосте прикрывают колонну, два Урала с двумя взводами спецназа и Ураган с прицепом. На прицепе – сторожевой катер типа Налим-МЦ. У катера на вооружении счетверённые КПВТ на двух вращающихся башнях и глубинные бомбосбрасыватели по обоим бортам. Спецназовцы вооружены автоматами АДС с патронами для подводной стрельбы. На одном Тигре стоит пара “Утёсов” на турелях, а на второй они ухитрились всобачить авиапушку ГШ-23. Боекомплект у них примерно на полчаса серьёзного боя. В середине колонны Урал-бензовоз, постарайтесь его не пожечь, горючка потом самим пригодится.

Это кто там такое пищит? – подозрительно спросил Лёха и направил своё шерстистое ухо на источник звука, под камень. – А ну покажись, разведчик!

Из узкой расщелины между камнем и бурым озёрным песком осторожно высунулись глаза на стебельках и показался маленький крабик.

Это ты что ли? – без всякого удивления спросил Лёха.

Ну я, а кто же ещё! Здорово, дядя Лёша! Как вы там в Пронькино-то живёте? Не все ещё померли от радиации?

А ты откель меня по имени знаешь? – насторожился Лёха, внимательно следя за диковинной крабьей мелочью, только что выдавшей ценные разведданные.

Как же мне тебя не знать, дядя Лёша? Ты забыл как я тебе каждую неделю таскал белые и берёзовики и грузди и маслята. И хоть бы раз хоть один червивый принёс! А ты мне за каждую корзинку по паре патронов для ижевки – помнишь? И ещё сигарету докуривать давал. Городскую, с фильтром.

Так это ты что ли, Федька? Агарковский пацан? Андрюхи Агафонова сынок? Помню! А Валька где, сеструха твоя? Вы же всю дорогу вместе бегали.

А Вальку твой брательник, дядя Толя, ещё в начале битвы сапогом раздавил. Двух сантиметров она до окопа не добежала… Но это ничего, не страшно. Дядя Женя говорит, что крабы – это пока, временно. А потом они нас с Валькой опять в нормальное тело посадят, меня в пацанское, а её в девчачье. Только им ещё надо научиться их делать. А сейчас Вальке крабский скафандр дадут новой системы, лучше чем у меня, вообще атасный! Она теперь на полтора метра подпрыгивать сможет! Так легко уже не раздавишь.

Извиняй, Федька! На войне как на войне. – Толян присел чтобы лучше рассмотреть знакомого пацанёнка в его новом озёрном обличье. – А как же вы в озере оказались?

Ну как… Мужики пошли как всегда в шахты за взрывчаткой… Ждали их ждали… Ну, на третий день ясно стало, что никто уже домой не придёт. Остались мы на деревне однёшеньки. Голодать стали. Ещё и радиация. Без рыбы начали болеть и худой смертью помирать. Мы думали, мужиков наших озёрные поели. А потом приходит вдруг из озера дядя Женя. Ну мы все перепужались, а он тут и говорит, тихо все, в обмороки не падайте, я за вами пришёл. Пошлите-ка все со мной, в озеро. Здесь вы всё одно перемрёте. Ну, безногий Серёга Лапшин, Надька Комракова, которая с килой, и ещё пяток какие побольнее да постарше зассали идти, хотя им дома всё одно помирать выходило. Вроде бы, чего им терять, если они и так калеки! Ан нет, видать чем человек больней тем ссыкливей. Смерть-то от них близко, вот они и боятся её лишний раз потревожить… А пацаны все, и девки, и остальные взрослые поздоровше ушли с дядей Женей в озеро. А куды деваться? – юный разведчик Федька Агафонов горестно развёл миниатюрными клешнями.

И как ты теперь? – Лёха вытянул мизинец и осторожно погладил крабика по панцирю.

Федька задумчиво почесал малюсенькой левой клешнёй более массивную правую – Да в общем, нормально. Разведчиком служу. Вот бы ещё узнать, куда отцы наши пропали. В озере их нет.

На федеральных минах отцы ваши подорвались, Фёдор Андреевич. – Толян ненароком глянул в Федькины крабьи глазки, задорно торчавшие на стебельках, и ему показалось что в них промелькнула настоящая человеческая печаль десятилетнего пацана, потерявшего родителей. – Отец у тебя хороший мужик был. Если бы он только меня и Дрона послушал, не полез бы на мины… Кстати, Василий, а почему агарковских мужиков души не в озере, а? Озёрные что, побрезговали?

Не по уставу, командир, озеру такие души забирать. – Васька внимательно глянул на крохотные Федькины клешни, потом на свою громадную клешню, и еле заметно усмехнулся. – Тебе же Шалфеич объяснил что озеро только неупокоенные души себе берёт. А агарковские ребята что могли для своих семей – как умели, сделали. Жизни свои положили. Их души теперь в вечном покое пребывают, и трогать их без нужды нет необходимости. Давайте все присядем на песочек, помолчим и их помянем…

Машка присела рядом с Дуэйном, сграбастала обеими руками его чёрную лапищу и осторожно прижала к губам. Лёха воткнул в песок вилы и устало опустился на корточки, держась за навильник. Толян, не торопясь, присел на одно колено, затем на другое и уселся по-японски, ноги под себя, положив на колени катану, тихонько пробуя большим пальцем лезвие. Разведчик Федька прижался к малой части ледникового наследия – небольшому валуну, на котором сидел Василий, уперев клешню в неровно выглаженную льдом каменную поверхность, и замер, забравшись в едва заметную трещину и выставив наружу крохотные глаза-перископы.

Странная настала на озере тишина. Короткие тихие всплески мутноватых озёрных волн о песчаный берег не нарушали а лишь подчёркивали эту тишину. Обнимал её далёким, отстранённым и в то же время тесным объятием дымчато-голубой небесный купол, в белёсой прозрачности которого угадывалось громадное напряжение, как у закалённого стекла. Искривлённые атмосферной аберрацией лучи истекающего к закату солнца разрезали эту тишину на томительные нескончаемые секунды.

Звенел и разговаривал тихими шорохами и скрипами прибрежный лес. В густых его ветвях всё так же переговаривались птицы. Все эти плески, скрипы и шорохи как бы придавливала сверху не слышной уху но вполне ощутимой нотой не ослабевающая ни на секунду радиация.

Два больших рыжих муравья на лесной подстилке у трухлявого елового пня по очереди кусали шерстистую фиолетовую гусеницу. Потом к ним присоединились ещё два. Гусеница резко скручивалась в спираль, потом так же резко разжималась и вытягивалась в струну, билась и перекатывалась, корёжилась и бешено извивалась волнами, получая укус за укусом. Пружинистое тело гусеницы своим отчаянным танцем выражало страстное желание жить и обжигающе-ледяной ужас перед насильственной смертью. Её агональные спазмы пульсировали как радар и посылали сигнал о помощи во всех диапазонах, а отстранённые небеса, неожиданно близко и синё склонившись над её последними судорогами со своей необъятной вышины, с равнодушным любопытством внимали каждому биению её угасающей жизни.

Жить!!! Жить!!! Жииииыыыыть!!! – разрывала Вселенную безмолвным криком своего тела ещё полная сил, но уже обречённая гусеница, в миллион раз сильнее чем способно вопить и кричать человеческое существо. И некому было протянуть ей тоненькую паутинку помощи.

Жить хотели все, но жизнь распоряжалась по-своему.

Из-за леса, прошуршав над кромками деревьев, вылетел большой серый цапель, как видно не здешний. Он сделал длинный низкий заход вдоль берега, пробурчал горлом какое-то птичье-водоплавающее ругательство, типа “брляк-бурляк” и плавно выпростал из-под пернатого зада длинные ноги-шасси, изготовив их к посадке.

Усевшись и утвердившись на месте, цапель немедленно принялся охотиться за лягушкой. Лягушка, однако, вместо того чтобы поскорее удрать поглубже в воду или благоразумно дать себя съесть, неожиданно выпрыгнула ввысь и нанесла сокрушительный удар когтистой лапой по длинноклювой башке. Перевернувшись в воздухе, лягушка занырнула обратно в озеро, успев напоследок брызнуть в птичьи глаза ядовитой струёй.

Бляяя!!! Бурбляааа! Брррляяяяк! – дико заорал цапель, мотая во все стороны контуженной башкой и бестолково размахивая крыльями. Неподалёку из воды показалась и вновь тихо погрузилась длинная ощеренная зубастая пасть.

Пиздец душегубу… – пробормотал Василий и выразительно провёл клешнёй себе по горлу.

Брль… Бррааа!!! Вода вокруг длинноклювого охотника взбурлила и вновь опала. Птица исчезла, только по воде плавал небольшой шмат окровавленных перьев, и мотался в воздухе птичий пух, напоминая о том что только что здесь было сожрано живьём длинноногое пернатое существо, которое тоже кого-то постоянно пожирало и только поэтому дожило до момента когда сожрали его самого.

Озеро неожиданно выстрелило из воды почти у самого берега каким-то небольшим продолговатым предметом, упавшим на прибрежный песок. Толян машинально проводил его взглядом и увидел запчасть от проглоченной птицы, оказавшуюся ненужной – длинный клюв с прилегающими к нему обломанными костями черепа. С одной стороны в ошмётках головы каким-то образом сохранился раскрытый в смертном ужасе птичий глаз.

Толян длинно сплюнул в сторону воды, процедив вместе с плевком – Ну хули, Гастелло, долетался, блядь?

– I might have ended up just like this long beaked motherfucker! – угрюмо откликнулся Дуэйн и скривился от боли. – Oh, fuck! I surely can feel the pain now! My whole back is burning like hell!

Терпи, коза, а то мамой будешь. – нарочито небрежно ответила Машка и тихонько всхлипнула в сторонку.

– Anatoly, you hear me? I don’t trust those fuckers… how’d you call’em, eh? Куигриз? – Дуэйн, охнув от боли, повернулся к озёрному монстру. – Hey, Eugene! You’ve just said we’re allies, right? So, how come I was nearly eaten by a fuckface who looked just like you! Answer me, куигриз!

Сам ты хуегрыз! – отозвался перевоплощённый Женька Мякишев. – Подумаешь, какая рояль! Ну схавал бы каколин твою чёрную тушу, и чё такого! Шкура вполне пристойная! Ты бы её щас сам носил, а душа твоего приятеля которого ты у протоки повесил, отправилась бы прямиком в ад. А так она опять в озере болтается, ждёт своего часа. Как там твоего приятеля… Фэт Баба?.. Ну и кликухи у вас, блин! Мужика чёрного бабой обозвали…

Далеко из глубины леса донёсся чуть слышный гул, в котором тренированный слух Толяна расслышал с полдесятка мощных моторов. Услышало его и озёрное чудовище, в котором обитала теперь Женькина душа.

Машута! Быстро на позицию! Толян, ты теперь у неё наблюдатель и корректировщик. Выдвигайтесь вдвоём. Целеуказание буду давать по данным воздушного наблюдения. Алексей! Василий! Вам сейчас надо побыстрее сматываться в деревню и отвезти домой вашего черномазого. Ему надо пару суток отлежаться после инициации.

Что, так плохо? – встревожилась Машка.

Да нет, жить то он будет долго, если раньше не помрёт. Только он теперь озеро слышать будет. Пока привыкнет, пару дней побесится. Лучше бы его привязать на это время чтобы чего не сотворил. Лёха! По той дороге что вы сюда пришли вам теперь не уйти. По ней сейчас к нам федералы в гости едут. Придётся вам идти в обход. Федьку посадите на тележку повыше, он вас проведёт по старинной Ухмылинской тропе. Ну всё, ребята, я почапал к своим. Надо подготовиться к встрече гостей.

Женька Мякишев рысью прошлёпал к озеру огромными чешуйчатыми лапами с ластами вместо стоп и скрылся под водой. Судя по тому что он так и не вынырнул, он вероятно мог обходиться и без воздуха.

У него что, неужто и жабры ещё имеются? – удивился Лёха.

Спросили у хуя как он в пизде дышит… – невесело отшутился Толян.

Через пару минут повозка, нагруженная укрытой брезентом спасительной рыбной диетой, резво покатила к лесу. Васька и Лёха тащили её со всей возможной скоростью. Поверх брезента возлежал закутанный в одеяло Дуэйн, а на его плече устроился, цепко держась суставчатыми ножками, толковый разведчик Федька Агафонов. Федька степенно водил по сторонам крошечными клешнями, очевидно объясняя предстоящий маршрут. Повозка вскорости достигла границы леса и растаяла в нём, словно её и не было.

Гул из-за леса постепенно усиливался. Озеро одновременно выпустило две патрульные пары. Одна привычно ушла вертикально вверх в поднебесье. Вторая резко извернулась на взлёте и стала настильно уходить за кромку леса, высматривая местоположение подходящего противника.

Машка с винтовкой за плечами и Толян, успевший спрятать катану в висящие за спиной ножны, рысью помчались к дереву. В отдалении послышался тяжёлый стук крупнокалиберных пулемётов, и к сигарообразным телам воздушных разведчиков потянулись ярко-зелёные трассы очередей. Две очереди прошли впритирку, третья накрыла обоих и разнесла в мелкие клочья.

Толян что-то коротко крикнул Машке, выразительно ткнув пальцем в небо, с которого сыпались кровавые ошмётки, и они одновременно упали ничком и поползли по пластунски влево, перпендикулярно к предыдущему направлению бега. Метров через десять они вскочили на ноги и побежали дальше налево, вдоль берега, а затем, отдаляясь от берега, наискосок направо, к невысокому холму, поросшему низким клочковатым кустарником. Достигнув холма, они залегли в небольшую ложбину на его пологом скате, почти у самой вершины.

Эта естественная выемка хотя и не заменяла хороший полнопрофильный окоп, но всё же давала какое-никакое укрытие. Из него можно было обстреливать кромку леса и подходы к озеру, а после неминуемого обнаружения позиции можно было некоторое время укрываться от огня, а затем отползти вниз по склону, не попадая в зону прямой видимости противника.

Машка тщательно угнездила винтовку сошками в землю и прильнула к окуляру прицела, а Толян, взяв у неё бинокль, внимательно осматривал едва выступающую из-за вершины холма кромку леса, пытаясь углядеть там пешую разведгруппу, наверняка уже высланную вперёд федералами. Гул подходящей армейской колонны доносился уже совсем близко.

Толян вдруг почувствовал как его слегка дёрнуло электрическим током в том месте где Женька воткнул ему шип под кожу, и сразу же где-то под черепом чётко прозвучал Женькин голос:

Анатолий, разведчиков не ищи, мы их уже поймали и съели. Через тридцать секунд колонна выходит из леса. Дайте машинам прикрытия отойти от леса метров на сто и открывайте огонь по Урагану. Главная цель – “Ураган” с катером. С остальными мы сами справимся.

Из леса стремительно выкатились два армейских вездехода и, не снижая скорости, резко разошлись в стороны, охраняя фланги от возможной атаки, чтобы подходящая колонна могла выйти из леса и развернуться в боевой порядок без помех. Ближний к Толяну и Машке Тигр с правого фланга вёл на ходу беглый огонь из бортовых Утёсов по складкам местности где могла бы укрываться засада. Несколько трассирующих очередей близко просвистели над головами Машки и Толяна.

Левофланговый Тигр, двигаясь отчаянными зигзагами, приближался к озеру. Затем он резко остановился и дал внушительную очередь из ГШ-23. Циклопическое кустодерево-мутант, в чьей кроне Машка оборудовала снайперское гнездо, в которое Толян ей мудро отсоветовал возвращаться, словно взорвалось густой пеной из щепок, веток и листьев. С тяжким уханьем ударились о землю громадные сучья и обломки многочисленных стволов. Через несколько секунд о дереве напоминала лишь гроздь размочаленных пней раблезианских размеров, безобразно торчащих из кучи древесного крошева величиной с небольшой Монблан.

Машута, у тебя максимум три выстрела! По Уралам не бей, на огонь не отвечай! Жди Урагана. – Поправки на ветер, на дальность. Дыхание выровняй, ага?

Не учи отца ебаться! – ласково процедила в ответ Машка, послюнила палец интимным женским движением, ловя ускользающий ветер, и два раза щёлкнула лимбом прицела.

Толян напряжённо всматривался в бинокль, ожидая увидеть выходящие из леса машины с десантом на борту. Но Уралы не появились. Вместо них, из прогала между деревьями, где заканчивалась вместе с лесом просека, показалась немаленькая кабина Урагана, волочащего за собой широченную платформу, на которой возвышалась громадная туша катера с зализанными контурами и торчащей ввысь бронированной ходовой рубкой со скошенными краями.

Вот повезло так повезло! Вполне ведь могли послать сперва спецназ прочесать местность, и только потом выводить катер к озеру. Видать, понадеялись всегдашним русским авосем, что рыба по суху не ходит, и решили управиться побыстрее. А может быть, командир предпочёл не рисковать своими людьми в неясной обстановке и решил на свой страх и риск поскорее спустить на воду главную ударную силу группы – катер. Так или иначе, но Толян, облегчённо вздохнув, навёл бинокль на тягач и дождавшись, когда выползающая платформа заполнит собой створ просеки на выходе из леса, скомандовал Машке:

Разрывными – огонь!

Толян увидел в бинокле всплеск, раскидавший красные ошмётки по кабине. Обрывки головы водителя ткнулись в рулевое колесо. Тягач встал, заблокировав платформой выезд Уралам. Второй выстрел разнёс голову коренастому плотному мичману с заметной лысиной на затылке, который спрыгнул с платформы, открыл водительскую дверь и попытался выбросить убитого водителя из кабины и сесть на его место. Лысина со взрывом разлетелась в крошево, как свалившийся с балкона на асфальт спелый арбуз. Безголовое тело сделало последний рывок и кувыркнулось вниз, увлекая за собой труп водителя. От напряжение рука Толяна едва заметно дрогнула, сбив картинку в бинокле, и он едва не проглядел как третья Машкина пуля, на этот раз бронебойная, прошила дверь кабины и разворотила рулевую колонку, вырвав напрочь блок зажигания и перебив тяги.

Ложись! Готовься к отходу! – Толян быстро спрятал бинокль в Машкину сумку и залёг на дно лощины. Машка аккуратно сложила сошки и вжалась поглубже в землю, держа винтовку наготове.

Немедленно в макушку холма прямо перед ложбиной стали густо и смачно вгрызаться крупнокалиберные пули с обоих Утёсов из ближнего Тигра. Затем армейский вездеход рванулся было вперёд, вероятно чтобы преодолеть вершину холма и расстрелять засевших на обратном скате снайперов очередью в упор. Но тут командир машины хлопнул водителя ладонью по каске и сделал выразительную пальцовку, из которой явствовало что они рискуют нарваться на снайперскую пулю гораздо раньше чем сами успеют дать прицельную очередь. Тигр резко вильнул влево и стал осторожно объезжать холм со стороны озера, с очевидной целью достать снайперов с тыла, пока они на ходу и на открытой местности.

Толян, определив по слуху направление движения противника, подхватил Машкину винтовку и стал быстро отползать к подножию холма, но не в сторону озера, а по направлению к лесу. Машка моментально последовала за ним.

Слава яйцам что они ротный миномёт дома забыли! – прохрипел Толян, отирая рукавом едкий пот со лба. – А то бы мы с тобой уже отвоевались!

Лес теперь был совсем близко. Толян с Машкой преодолели расстояние от холма до деревьев одной перебежкой и моментально укрылись в густом подлеске. На ветвях дремучих кустов, ощетинившихся сантиметровыми шипами, недобро посвёркивали фосфоресцирующим малиновым пламенем огромные сочные ягоды. Толян сгрёб в одно касание целую горсть, и утробно булькнув горлом, проглотил, не разжёвывая.

Эх, хороша малинка! Попробуй, Машка, не пожалеешь. – Но Машке было не до малины. Она отстегнула от пояса матерчатый чехол и осторожно зачехляла драгоценное оружие.

Из леса выкатывались к озеру небольшие группы спецназовцев, водя стволами АДСов во все стороны, и не видя противника, осторожно продвигались вдоль берега, постепенно сомкнувшись в редкую цепь. Достигнув наконец ложбины на холме, откуда велся огонь по Урагану, они увидели там лишь три блестящие стреляные гильзы, ярко сверкающие на солнце среди редкой чахлой травы, а Машки с Толяном давно и след простыл.

Толян решил далеко в лес не углубляться, понимая что имея первочередную задачу разобраться с озером, противник не станет ни прочёсывать местность в поисках снайпера, ни простреливать весь лес, в виду ограниченности боезапаса. Так и произошло – сначала оба Тигра медленно проехали вдоль леса, иногда постреливая наугад короткими очередями, а затем оттянулись к озеру.

***

Тем временем в глухой чащобе Ухмылинского леса смышлёный разведчик Федька Агафонов уверенно вёл Лёху и Ваську по старинной тропе, которую проложил, согласно преданию, нехороший, знавшийся с нечистой силой лесник, превратившийся якобы в чёрта. А может быть он и был сам чёрт, который решил выйти на время к людям да послужить у помещика лесником – кто ж теперь скажет. Мужики обливались потом и тащили повозку, тяжело дыша. Дуэйн, лёжа на брезенте, охал от боли и вполголоса ругался нехорошими английскими словами, которые отчасти заменяли ему отсутствующий в аптечке промедол. По мере того как боль в спине усиливалась, английские слова всё чаще заменялись русскими, которые произносились совсем без акцента и складывались в лихие виртуозные этажи.

Ты глянь, Лёха, как он оказывается по-нашему материться может! Так даже покойный Стаканыч не умел…

Раз матерится, значит жить будет. – глубокомысленно ответил Лёха Василию и слегка повёл торчащим из-под рубашки волчьим ухом. С оставшегося позади озера до них доносились по-над лесом приглушённые расстоянием и отражённые перепадами воздушных течений звуки разгоревшегося там нешуточного боя.

Дорога через лес становилась всё тяжелее. И всегда-то мрачный, Ухмылинский лес всё густел и дичал, сурово поглядывая на путников тёмными провалами пустых чащобных глазниц из-под насупленных хвойных бровей. Верхушки высоких сосен грозно раскачивались от внезапных порывов верхового ветра. Не раз и не два уже приходилось Лёхе с Васькой, пыхтя и матерясь, убирать с тропы бурелом, переваливать повозку через толстые сучья и вытаскивать колёса из неприметных ям, подстерегавших на каждом шагу.

Тропинка сделала очередной крутой поворот вокруг столпившихся тёмной грудой корявых замшелых стволов, и здесь-то, за поворотом, Васька с Лёхой и увидели страшное Пердячье Дерево, каким их бабка с дедом в детстве пугали за всякие проделки. Вот ещё раз так сделаешь, и отведём тебя в Ухмылинский лес, привяжем к Пердячьему дереву, и оставим лесному чёрту на съедение!

Пугали-то в детстве, а ответ держать, значит, только теперь.

Жутковатое древо угрюмо сидело в лесной подстилке у края дороги как громадный тучный старик на толчке, покашливая и култыхая обрюзглым косматым животом ствола. Почуяв подошедших людей, оно изогнулось дугой, напружилось, грозно затрясло ветвями и сучьями и вдруг оглушительно пёрнуло на весь лес.

Васька с Лёхой враз обомлели и зажали носы. Дуэйн вышел из полузабытья, раздул тёмные ноздри, скривился и тревожно осмотрелся вокруг. Федька вздрогнул и показал клешней на развилку ствола, прошептав: мужики, поздоровкайтесь с дядей Евсеем! Он, вишь ты, поговорить с вами вышел!

Оба балагулы задрали головы кверху и увидели сидящего среди ветвей как Соловей-Разбойник огромного мужика в старинной одежде, в лаптищах и с рыжей лопатистой бородой. Неведомо как, вроде и не спрыгивал, а уж оказался на тропинке, прямо перед путниками. Стоит и путь загораживает.

Вы чего, мужики, тута по моему лесу шатаетесь? – строго спросил Евсей Ухмылин и нарочито нахмурился. Видно сразу, что наплевать ему с высокого дерева, ходят тут или не ходят, а только раз уж пожаловали, то надо, конечно, пришлых напугать, чтоб знали.

Да по делу нам нужно, братан! Обстоятельства такие. – с досадой отвечал Лёха, памятуя что вилы свои он упрятал в повозку, под брезент. Федька тем временем что-то усердно нашёптывал Дуэйну на ухо.

Плохо ты мне отвечаешь! Подумай и ответь вдругорядь, а то жабой будешь век доживать! – ещё больше нахмурился рыжебородый великан.

Не прогневайся на нас, батюшка Чёрт! – внятно произнёс Дуэйн на чистом русском языке. – Ты уж смилуйся, пропусти нас, людей дорожных, а мы тебе подарочек подарим, какой спросишь, из того что по нашей бедности имеем!

Вот ты, хоть и издалека с юга, ненашенский, а в лад отвечаешь! Это кто тебя надоумил?

Федька научил. – честно признался Дуэйн.

Евсей осторожно взял маленького крабика к себе на ладонь. – Ну здорово, знатный разведчик Федька Агафонов. Я тебя давно уж приметил! Будешь мне служить коли я тебе прикажу?

Ты не обижайся, дядя Евсей, я бы рад тебе послужить, но я нежить не лесная, а озёрная.

Знаю, Федька, знаю! Это я так, из озорства спросил. Служи себе озеру. Я тебя трогать не стану.

Спасибо, батюшка Чёрт! – Федька ловко спрыгнул с Евсеевой ладони на плечо Дуэйну.

А вот какое дело, мужики. Сольцой я не разживусь у вас? Мне бы хоть золотников пять, а хотелось бы дюжину.

Ребята, пошарьте у меня в ранце. – Дуэйн поискал глазами спутников. – Там внутри слева, как со спины смотреть, карман, а в нём укладка, там и соль и перец.

Лёха пошарил в повозке и вложил в руки Дуэйну две пластиковые коробочки.

Прими в дар, Евсей Никанорыч! Кланяемся тебе перцем и солью! – Дуэйн попытался приподняться, но охнул от боли и откинулся назад на брезент.

Отчество моё прознал! Откуда? – расплылся в улыбке рыжебородый чёрт.

Тоже Федька подсказал. – ответил Дуэйн, морщась от боли в спине.

Ну Федька, ну пролаза! Уважил так уважил. Ладно, ты беги теперь, Федька, к себе в озеро, а спутников твоих я до дома сам уже провожу.

Рыжебородый чёрт Евсей чинно достал из-за пазухи белую тряпицу, отсыпал себе из Дуэйновой коробочки половину соли, завязал тряпицу узлом, и закрыв коробочку, подал её Лёхе.

Спрячь остаток откуда взял. И перец на, спрячь тоже. Нам, чертям, сего заморского зелья вкушать не положено. – Евсей шумно вздохнул и слизнул с ладони остатки соли.

На что соль-то так мелко истолок? Единой крупицы не видать! В крупной соли вся услада, а этакий порох больше не в пищу гож, а разве что гной из нарыва вытягивать. – укоризненно промолвил Евсей. – Только твоим ранам, голубчик, никакая соль не поможет. Нехорошая озёрная нечисть тебя поранила. Так и помереть недолго. Ну да ладно, я своим присным словцо шепну, ужо тебя полечат.

Спасибо тебе, Евсей Никанорыч! – Дуэйн слабо улыбнулся. – У нас в армии вся соль такая. Мы люди служивые, всё у нас по уставу – и ружья, и обмундирование, и армейский рацион. We can’t eat civilian food.

– I know, bro, I know. Military rules. – ответил Евсей, ухмыляясь в рыжую бороду, и нежданно пропал из глаз будто и не было его. Васька и Лёха остались стоять с открытыми ртами, тупо уперев невидящие глаза в кроны деревьев.

Ну чё вы стоите, ебальники таращите? – вывел их из оцепенения Дуэйн. – Поехали, блять! – и в изнеможении откинул голову на подстилку. – Fuck me if I am in the know, but Ive just talked to a Russian devil in his own jive!

Остаток пути ноги словно сами несли Ваську и Лёху. Ни разу не запутались они куда повернуть, ни разу даже не остановились до самого дома. Видать, добром да ладом можно с кем хочешь договориться, хотя бы и с нечистой силой, и даже помощь поиметь.

Во дворе Толяниного дома Дуэйна встречали. Когда Лёха и Васька осторожно стащили Дуэйна с телеги и поставили на землю, поддерживая с обеих сторон, чтобы помочь зайти в сени, из люто разросшегося папоротника серой-зелёной молнией высверкнула удвоившаяся в размерах лягушка, цепко обхватила Дуэйна передними лапами за голову, а когтистую заднюю лапищу с острой как бритва перепонкой, приставила к его шее.

Раздевай спину догола, а то башку состригу!

Дуэйн, отстранив от себя Ваську и Лёху, с трудом размотал кокон из одеяла и простыни, обнажив воспалённую вспухшую спину со свисающими лохмотьями кожи. Лягушка мигом спрыгнула с шеи Дуэйна, заскочила сзади, и задрав заднюю лапу, с пульверизаторным шипением окатила его спину сверху донизу какой-то вонючей мутной отравой.

Дуэйн тут же перестал чувствовать боль, а в голову ударила сладкая тёплая волна, словно в него всадили положенный ему по состоянию шприц-тюбик промедола.

– Thank you, dear froggy! – расслабленно проблеял Дуэйн.

Добрый хуй тебе в лапшу! – ворчливо откликнулось земноводное. – Если бы Евсей Никанорыч за твоё чёрное рыло не походатайствовал, стала бы я тебя лечить!

Ну и сука же ты, лягушка! – выразил Дуэйн давнее мнение всех обитателей дома и на подгибающихся ногах поплёлся в сени.

Ишь ты, сверчок! Мать свою сучь, а я – девушка на выданье! – отлаялась амфибия.

Лягушка ещё долго бурчала, скребла лапами землю и квакала вслед что-то нехорошее, а затем неторопливо уползла к себе в папоротники.

В сарае требовательно и злобно пищали раскалившиеся контейнеры с радиоактивной гадостью, которые никто вовремя не остудил. В курятнике оголодавшие куры устрашали друг дружку жуткими воплями, готовясь к битве на выживание. Лёха и Васька, уложив Дуэйна и поставив ему рядом с койкой бидон со свежей водой, из последних сил взяли вёдра и принялись за работу.

В то время как Лёха с Васькой, падая от усталости, кормили озверевших кур и остужали контейнеры с оружейным плутонием, наполняя дряхлый сарай мокрым паром и матерными ругательствами, в жизни простого капрала армии США афро-американской национальности по имени Дуэйн Джеремия Робинсон происходили важные изменения. Как ему и обещалось, он начал слышать озеро.

Озеро манило к себе, озеро звало. Оно обещало Дуэйну взамен его чернокожего тела вечный рай на Земле и в её ближних и дальних окрестностях, с массой интересных перевоплощений, захватывающих приключений и неземных удовольствий. Озеро не настаивало, оно мягко искушало. Внезапно Дуэйна пронизала столь сильная и сладкая истома, щемящая тоска и сладостное предчувствие, что ему стало невыносимо оставаться в его привычном земном теле.

Дуэйн внимательно вгляделся в густую тень в углу горницы, и ему показалось что Женька Мякишев, огромный, шипастый и чешуйчатый, прячется в этой тени, истекая рыбьей слизью, и пялит на него свои акульи бельмы. Женька мог бы съесть его, Дуэйна, прямо сейчас и открыть его страждущей душе прямую дорогу ко всем грядущим сладким утехам и приключениям, которые обещало ему озеро. Он должен меня съесть. He should eat me… He must eat me right now.

Дуэйн с трудом встал с постели и, спотыкаясь и покачиваясь, пошёл навстречу Женьке:

– Eugene! I know you’re watching me! Please, eat me! Please, I’m begging you! Why arent you eating me, хуегрыз?

Женька ничего не ответил и плавно отодвинулся от Дуэйна подальше к стене, или даже в саму стену.

– If you dont eat me, you motherfucka, Ill smash your fucking ugly fish head!!! – завизжал Дуэйн и схватив обеими руками обеденный стол, обрушил его на Женькину голову. Голова не пострадала, зато древний стол разлетелся в лоскуты, оставив в руках Дуэйна лишь одну длинную доску.

Заслышав шум и крики из избы, Лёха и Васька побросали вёдра и устремились внутрь. Дуэйн, изрыгая русские и английские ругательства, со всей дури лупил остатками столешницы по бревенчатой стене, неистовя вопя:

– Eat me, motherfucka! I want you to eat me! Why aren’t you eating me, fuckin’ bullfrog, ебать тебя в печень? You fuckhead, козёл занюханный, shitface, пиздоблядская гнида! Чтоб ты сдох, fuckin’ хуегрыз!

Лёха подхватил с постели простыню, скомкал её, и слегка прищёлкнув пальцами, бросился сзади под ноги Дуэйну, спеленав его колени. Дуэйн покачнулся, и в тот же момент Васька, обернувший клешню каким-то тряпьём, ухватил своим фирменным инструментом Дуэйна за горло, деликатно придушив.

Вдвоём они доволокли обмякшее тело афроамериканца до постели, дружно навалились и крепко привязали его к койке за руки и за ноги всем тряпьём и вервием что попалось под руки.

Now I lay me down to sleep. – печально и обиженно, как наказанный ребёнок, промолвил крепко спелёнутый по рукам и ногам Дуэйн.

I pray the Lord my soul to keep. – продолжил он, извиваясь так и эдак и проверяя путы на прочность.

If I shall die before I wake… – Дуэйн внезапно рванулся так что чуть не разломал койку.

I pray the Lord my soul to take. – закончил Дуэйн и неожиданно добавил по-русски: – Если ты меня сейчас не съешь, хуегрыз, я сам тебя съем вместе с говном! – и, откинувшись на постель, глубоко вздохнул и затих, прекратив бороться с простынями и верёвками.

Алексей с Василием переглянулись и тихо вышли из избы во двор где их ещё ждали дела.

Никого ты не съешь, капрал Робинсон, ни с говном, ни без говна! – неожиданно пропищал Дуэйну прямо в мозг из далёкого озера Федька Агафонов. – И просить нас, чтобы мы тебя съели, ты тоже не имеешь никакого права!

Это почему я не имею такого права? – возразил Дуэйн, нисколько не удивившись что он мысленно общается с душой десятилетнего мальчика, вселившейся в членистоногое животное, сидящее на дне Волынина озера, за тридевять земель.

А потому что ты не какой-нибудь бандит, как Фэт Бабба. Ты военнослужащий и присягу принимал. – рассудительно ответил Федька. – Мы тебе можем предложить тебя съесть, а ты должен отказываться и держаться стойко как Мальчиш-Кибальчиш! А уж самому просить нас чтобы мы твою требуху съели и рыбью плоть выдали взамен – это всё равно как добровольная сдача в плен. Поймают тебя твои сослуживцы за жабры, посадят в тюремный аквариум и будут судить военным трибуналом! И присудят тебя за измену родине к поджариванию живьём на сковородке. Ya dig, brer Rabbit?

– Shonuff. – согласился Дуэйн. – Пусть меня поджарят на оливковом масле. Мне всё равно как меня съедят, сырым или жареным. Я очень устал.

Болит спина сильно?

Спина, Федька, уже не болит после того как её лягушка скрозь обоссала. Зато у меня теперь душа болит. Растравили вы мне душу, гады!

А чего ж ты тогда держишь душу в своей чёрной шкуре, раз ей там плохо? Выпусти её прогуляться, пусть она маленько отдохнёт. А шкура тем временем пусть выздоравливает.

– Very funny! Ha-ha! You need to quit, Федька! Don’t you know that on planet Earth everybody is trapped in their body lifetime?

– If that was true, then how can you talk to me over a fifteen miles distance? And how could I move myself from my human body to a small crustacean, mister Dwayne?

– That I don’t know, Федька!

– Well, who do you think is talking to you right now?

– You, little babby-crabby! Who else?

– No, sir! It’s not just me talking to you. It’s the whole lake is talking to you through myself! That’s how it works in our world!

– No shit, Федька! I know what you mean. Look at ya, just speaking English like a native! But why are you people tempting me so hard?

– Just because we can! Why not?

– What do you want from me?

– Nothing! What do you want from yourself?

– To stay alive, to fucking survive!

– Suppose you’ve done surviving! Then what?

– Then how the fuck do I know?

– That is not good enough, mister Dwayne, and that’s the problem! Nobody on this fucked up planet knows what they want from themselves, and that’s why none of you can live forever. All you do is just waste yourself! That’s why we came over here and that’s why we’re tempting you. We came to change the rules of the game! And the first thing we want is that you open your little mind and start embracing new things.

– What things? Can you at least tell me?

– How can I explain to you all things we know if they have nothing in common with things that you now? When you start seeing those things then we can talk.

– Can you at least give me a hint?

– No more talking! Cut the crap, my nigga, and get out of your beat up sorry ass! Take a trip!

– A trip? Where?

– You’ll see.

– I still don’t know how to leave my body, mister Федька.

– Hold on, I’m coming over to help you!

Из мутного тёмного марева, окутавшего угол комнаты, где Дуэйну померещился Женька Мякишев, неожиданно высунулись две громадные клешни, а вслед за ними необъятная крабья морда с циклопическими антеннами, жвалами, ногочелюстями и ярко светящимися холодным блеском глазами, вращающимися как перископы. Огромный краб угрожающе вздыбился над Дуэйном и рявкнул:

Брысь!!!

Душа Дуэйна беспомощно заметалась в теле как пойманная птица в западне, а затем, словно вдруг увидев что клетка не закрыта, отчаянно рванулась и стремительно взлетела в вышину.

Космос оказался невероятно красивым, просто сказочным – гораздо интереснее космических фотографий, которые Дуэйну довелось когда-либо видеть. Яростно светило неистовое космическое солнце, в глубокой бархатистой тьме прохладно блистали звёзды, мерцал и переливался далёким свечением Млечный путь, и большая вкусная Луна, аппетитная как песочное печенье, неторопливо облетала Землю. Сама Земля выглядела небольшим хрупким сине-фиолетовым шаром чистого хрусталя, подёрнутым там и сям спиралевидной изморозью облаков, сквозь которые кое-где проступали зеленые и коричневые пятна континентов.

Дуэйн плыл в чёрной пустоте, пронизанной бесчисленными лучами света, и в какой-то миг ему захотелось рвануться и улететь в бескрайний Космос, так чтобы Земля безвозвратно потерялась из вида. Он совсем не боялся расстаться с этой планетой навсегда, но в следующий миг ему вдруг стало невыносимо жалко Землю. Как-то она будет без него! И Дуэйн начал быстро снижаться. Земля прыжком раздалась в стороны и превратилась из шара в плоский блин, который быстро расширялся и обретал рельеф. Внизу величаво вырастали снежные шапки Кордильер, мощно дышал океанской прохладой подёрнутый густой фиолетово-серой дымкой Пасифик. В этой дымке крошечным паучком барахтался вертолёт береговой охраны.

Горы сверху напоминали грубую обёрточную бумагу тёмно-коричневого цвета, смятую в причудливые складки. Местами эти складки поросли клочковатой растительностью, в которой были представлены все оттенки зелёного цвета, от тёмно-защитного до ярко изумрудного. Попадались и жёлтовато-бурые участки, где прямые лучи солнца безжалостно выжгли всё живое и равнодушно пощадили лишь семена. Они восстанут из мёртвых на следующий сезон, чтобы так же умереть после короткой бурной вегетации. Среди этого буйства красок навстречу солнцу, дающему и жизнь, и смерть, вздымались в воздух выветренные миллионами ветров голые скалы, медленно поедаемые тысячелетней эрозией. Иногда на скале, на самом обрыве можно было увидеть обезумевшее дерево, отчаянно цепляющееся извитыми узловатыми корнями за мёртвый ускользающий грунт. По горам там и сям были аккуратными витками уложены ажурные ярко-белые бечёвки и нитки дорог.

Дуэйн вдруг осознал что может смотреть вниз словно в бинокль, и перед ним замелькали, притянутые несуществующими линзами, небоскрёбы суматошного Лос Анжелеса, величественные водопады и гигантские секвойи Йосемите, плоская центральная долина, которую многочисленные гряды виртуозно возделанных виноградных лоз делали похожей на голову негритянской школьницы с аккуратно заплетёнными косичками. Промелькнули крытые прессованной соломой пекарни и ресторанчики игрушечного датского городка Сольванг, затем их сменили разноцветные дома Сан-Франциско с уютными эркерами и яркими черепичными крышами, теснящиеся на горах вокруг залива многочисленными уступами, как зрительские ряды в амфитеатре вокруг арены. Калифорния, Калифорния, Калифорния!

Вот протянулась внизу восемьдесят вторая дорога, вездесущая Эль Камино, неустанно пронизывающая тихоокеанское калифорнийское побережье, подобно тому как намного более знакомое Дуэйну шоссе A1A нескончаемо тянется с севера на юг через атлантический берег Флориды. Проплыли уютные городки Пало Альто и Маунтейн Вью… Где-то здесь невзрачный с виду мужичонка в круглых очочках по имени Уильям Шокли запустил в промышленную серию первый в мире транзистор. Здесь же на улице Эль Камино до сих пор стоит магазинчик в котором были проданы первые пятьдесят компьютеров фирмы Эппл.

Сюда, в благословенную Калифорнию, пришли первооткрыватели из иных измерений судьбы. Пришли и написали историю этого края. Бесхозный бросовый кремний силиконовой долины внезапно стал нужен всем и превратил это место в технологический рай, сконцентрировав там лучшие мозги нации. Слава тем, кто умеет создать не просто чудо, а технологию промышленного производства чудес, которую можно развивать и совершенствовать. Без них жизнь топталась бы на месте и оттоптала бы себе в конце концов то, без чего жизни не бывает.

У Дуэйна во время отсидки было достаточно времени для самообразования. Как и любой заключённый, не имевший провинностей, он мог пользоваться огромной тюремной библиотекой, которая стараниями начальника тюрьмы Джеффри Кармайкла могла соперничать чуть ли не с библиотекой Конгресса США. Дуэйн почему-то очень заинтересовался Силиконовой долиной и прочитал о ней не одну книжку. В армии, где он служил с восемнадцати лет, пока не угодил за решётку, времени на чтение никогда не оставалось.

Дуэйн спустился ещё ниже и завис над огромным странноватого вида кампусом. Необычный вид ему придавал прежде всего гигантский скелет динозавра с подвешенными на нём там и сям пластмассовыми розовыми фламинго. Радовали глаз смешные скульптурки, изображавшие сдобные печеньки в виде стилизованных зверюшек. Здания были экзотичны, но не чересчур. Их зеркальные стёкла, затемнённые как очки Джеймса Бонда, навевали атмосферу таинственности. По многочисленным дорожкам разъезжали на ярких радужных велосипедиках местные обитатели. Рядом с одним из офисных строений возвышались огромные почти в рост человека разноцветные буквы-скульптуры, образуя странный лозунг “AND PROUD“.

Буквы были окрашены во все цвета спектра как и велосипеды. Сочетание цветов чем-то напоминало флаг ЛГБТ сообщества. Дуэйн мысленно сопоставил цвета и лозунг, и предположил что обитатели кампуса вероятно гордятся своей сексуально-половой ориентацией. На стеклянном фронтоне главного здания красовался громадный логотип компании, также составленный из отдельных букв-скульптур: “Google“.

Повинуясь какому-то странному наитию, Дуэйн стремительно спикировал в одно из зданий, легко просочился через солнечные батареи, кровлю, балки и перекрытия, миновал фальш-потолок, усеянный миниатюрными камерами, детекторами задымления и пожарными брызгалками, и оказался в лоснящемся от чистоты ярко освещённом помещении со сказочно красивыми произведениями сантехнической мысли.

Унитазы были солидны и монументальны как античные Роллс-Ройсы. А писсуары… Писсуары выглядели как ёлочные игрушки в детстве! Они так вкусно и разноцветно посвёркивали, что их помимо воли хотелось облизать языком, хотя они, как известно, предназначены вовсе не для языка, а совсем для иного члена человеческого тела.

Ни Машка, ни Толян так и не смогли объяснить Дуэйну, почему в русском языке для этой части тела не нашлось приличного названия, и те у кого язык не поворачивается называть её по-простецки хуем, вынуждены называть её просто членом, надеясь что слушатель поймёт по контексту, что речь идёт не о каком-нибудь вообще члене, а конкретно о половом.

Дверь открылась, впустив внутрь человека в американской военно-морской форме. Забегая вперёд, уточним что это был адмирал шестого военного флота США Уильям Тикомсе Шерман, по странной случайности полный тёзка того самого генерала Шермана, по вине которого американские негры уже полторы сотни лет болтаются без дела. Адмирал Шерман прошёл мимо ярко-красного, оранжевого, жёлтого и зелёного и остановился напротив бархатно-синего писсуара, в котором словно бы отражалось величественное спокойствие вечернего чистого неба, под куполом которого можно приятно расслабиться и пожурчать.

Любой подошедший к писсуару человек должен по традиции вынуть понятно по контексту какой член, даже если это и адмирал. В полном соответствии с традицией, адмирал извлёк сей сакральный орган из форменного галифе и доверительно с ним поздоровался:

– How are you doing, my friend! Ready to do your little job, eh?

Дуэйн, не уверенный можно ли дождаться ответа в таком пикантном случае, решил прийти на помощь маленькому кусочку адмиральской плоти и осторожно ответил:

– Try me!

– There you go! Attaboy! – обрадованно похвалил адмирал своё сокровище и зацедил весьма недурную для его возраста струю.

Дуэйн сперва удивился тому что адмирал запросто разговаривает со своими частями тела, по крайней мере с одной из них, но тут же вспомнил Толяново присловье – “ближе хуя родни нет” – и перестал удивляться. Действительно, а чего бы с родственничком и не побазарить!

И тут Дуэйна осенило, что в теперешнем своём бестелесном состоянии он вероятно сможет проникнуть в мысли адмирала так же легко как и улететь в космос и просочиться в офисный туалет сквозь крышу здания. Тогда он наверняка узнает не только почему адмирал разговаривает со своим членом (да-да, с тем самым, с половым) и по какому делу он оказался в штаб-квартире Гугла, но и многие другие гораздо более интересные вещи.

Не имея решительно никакого опыта проникновения в чужие мысли, Дуэйнова душа на мгновение замялась в нерешительности, а затем из воображаемой сферы вытянулась в удлиннённую фигуру, напоминающую охотничью сосиску, и в таком виде осторожно протиснулась в адмиральское тело через естественное отверстие, для которого в русском языке, даже обогащённом латынью, почему-то тоже не нашлось приличного названия размером в одно слово.

Дуэйнова душа осмотрелась по сторонам, и убедившись что она ни в коей мере не побеспокоила хозяйскую душу, аккуратно расправилась опять в сферу, только немного меньшего размера. Как известно, астральные тела, к коим без сомнения относятся и свободно путешествующие души_8, имеют сферическую форму, а форму сосиски, как и всякую иную форму отличную от идеальной сферы, могут принимать лишь на короткое время и только под давлением обстоятельств.

Душа морского волка, надо сказать, отнеслась к неожиданному подселению души капрала из морской пехоты в принадлежащее ей тело довольно спокойно. Её нисколько не покоробила разница в званиях – ведь такие вещи как воинское звание, учёная степень, уровень дохода, социальный статус и прочая мишура не имеют никакого отношения ни к душе, ни к телу, а болтаются где-то между ними, и когда жизнь даёт серьёзную трещину или поворачивается неожиданной стороной, слетают как шелуха.

– Hi there! – запросто приветствовала Дуэйна адмиральская душа.

– What’s up, man! – откликнулся Дуэйн.

– You got a name?

– Jeremiah. At your service, sir! – представилась душа Дуэйна. – That’s my christian name. It’s old fashioned but I like it!

– Tecumseh. – представилась адмиральская душа. – That’s my middle name. It’s not exactly christian. Matter of fact, it’s Indian but who fucking cares!

– Nice meeting you, Tecumseh! – вежливо ответил Дуэйн.

– Welcome on board, Jeremiah! Please feel yourself at home. By the way, I love your answer to the famous rhetorical question. How did you put it? “Try me!”, eh? Oh man, that was hilarious! It’s exactly what mister Pecker would have said if only he could talk!

– Whos mister Pecker? – поинтересовался Дуэйн.

– Well… That’s the name that admiral Sherman gave to his cock! Pretty funny, huh? He does those crazy little things all the time. He is a trip! But he is a very nice man. I’m having so much fun running his body! You’ll see. I am trying to help him in every possible way. If only he could follow my lead all the time!

Тут Дуэйн (а точнее, его душа) не на шутку задумался, а как же он всю жизнь управлялся со своим немаленьким чёрнокожим телом, из которого озёрная нечисть вышвырнула его в свободное плавание с лёгкостью необычайной? Ну, в тюрьме, там понятное дело, постоянно приходилось его ободрять, успокаивать, занимать чем-то ненужным и делать вид что без этого жить нельзя. Ну хотя бы книжки о Силиконовой долине читать. Хорошо, а до тюрьмы? А после? Получается что по-настоящему душа человеку только в тюрьме и нужна? Тогда выходит что каждый человек должен в своей жизни хоть разок посидеть в тюрьме, чтобы как следует понять, зачем ему душа! Похоже, адмиральская душа хорошо знает что делает… Может быть, адмиралу тоже когда-то пришлось… а чё бы и не спросить!

– Yo, Tecumseh?

– What’s up, bud?

– Can I ask you a personal question?

– Sure, go ahead!

– Have your admiral ever served time?

– Oh, yeah! We served in the Navy for twenty seven years.

– That’s great, but it’s not what I’m asking. I mean, have he ever served time in a federal prison?

– Fuck, no-o-o-o!!! Why?

Дуэйн хотел было объяснить свою мысль, но тут душа адмирала Шермана неожиданно подобралась и сообщила:

– Sorry, pal, but admiral is now shaking mister Pecker. It means he’s almost done peeing. I have to get back to my job – running admiral’s body. You can have a little fun reading the memory files while I’m busy. That will keep you occupied. Talk to you later, buddy!

Aдмирал Шерман упрятал мистера Пекера в уставные флотские подштанники, застегнул ширинку и пошёл на очередное совещание, слегка улыбаясь своим мыслям и покачивая головой.

– What a funny daydream that was! Tecumseh, Tecumseh, Tecumseh… You’re a wacko!

***

Охладив кое-как проклятущие контейнеры, Лёха с Васькой решили назавтра собрать односельчан посноровистее, изготовить из старого металлолома, что ещё недоржавел в авто-тракторной мастерской, самую примитивную лебёдку или полиспаст, погрузить с его помощью тяжеленные контейнеры на телеги и поскорее увезти эту чуму из Пронькино к едрёной бабушке. Теперь, имея такого союзника как озеро, можно было не бояться репрессий со стороны федералов. Почему-то Лёха и Васька были уверены, что ни одному федералу уйти невредимым с Волынина озера не удастся.

Куда именно завезти и побросать это смертельно опасное говно – в чисто поле, в лес, в овраг или в болото – было неважно, главное чтобы с глаз подальше. И поебать, что с ним будет потом – раскалится до неведомых температур, расплавит земную кору и прожжёт дыру в Преисподнюю, или просто порвёт матушку Землю на астероидный пояс верности – какая теперь в жопу разница! Тут хоть лишний день прожить без этой дряни под боком – и то за счастье!

Чтобы туши убитых озёрных монстров не протухли, их наскоро присыпали крупной солью с густой примесью мелкой грязной щебёнки. В былые времена этой солью баловали крупный рогатый скот. А потом у коров от радиации стали рождаться телята-мутанты, которые по большей части сдыхали сразу после рождения. Зато те что выжили, вымахали метра по два в холке, отрастили по три пары рогов и бивни как у хорошего кабана, проломали стенку телятника и убежали в лес. Там они стали жевать ветки и сучья без разбора, а потом и вовсе начали грызть острыми резцами древесину как канадские бобры.

Дюжину местных волков, которые решили полакомиться телятинкой, цинично забодали, порвали на лоскуты и втоптали в лесную подстилку. Пронькинские охотники едва не окочурились со страха, увидев их затоптанные останки, зверски измочаленные рогами, зубами и бивнями. Уцелевшие хищники поджали хвосты и убежали неведомо куда, спасая свои волчьи шкуры от озверевшей говядины.

Пули этих тварей категорически не брали. Завалить их, чтобы пожрать мясца, можно было только минами наподобие клейморовских, которые до недавних пор волокли целыми ящиками из Росрезерва вместе с динамитом. Мясной фарш, филе и вырезку, изрешеченные роликами, приходилось потом муторно собирать с ветвей и сучьев рядом стоящих деревьев. Можно было собрать ещё и кишки на домашнюю колбасу, но никто не заморачивался, и они так и гнили, качаясь на ветвях, жутко воняя и собирая полчища мух.

Вознаграждение односельчанам за помощь в погрузке и вывозе мирного атома предполагалось выдавать битой озёрной рыбой. Что-то сейчас поедят, что-то навялят впрок, глядишь и поправятся и поживут ещё, и поборются за жизнь, и семью вытянут – баб, детишек. Вместе выживать всегда легче.

Примерно определили, кто из соседей ещё сохранил силёнку и сноровку в хозяйственных делах и может реально помочь, и заранее примерно поделили кому сколько. Делиться со всеми подряд не было смысла. Тот кого подточила радиация и лишения, кто ослаб и отупел, считай, уже мертвец, хотя ещё слегка шевелится. A dead man walking, как сказал бы Дуэйн. Переводить же на покойников еду и лекарства (а ценная рыба, добытая с боем, была и тем и другим) – это не что иное как благотворительность, которой теперь никто не занимался.

Эпоха расточительного социализма, когда ради достижения призрачного социального примирения государство грабило усердно работающих граждан и отдавало плоды их труда потомственным тунеядцам, давно закончилась. Времена наступили тяжёлые и страшные. От каждого человека требовалось максимум усилий чтобы просто день прожить. Теперь любые требования безвозмездной помощи и льгот воспринималась не как призыв к проявлению гуманизма и социальной справедливости, а как желание людей никчемным выжить за счёт тех кто каждый день отстаивал свою жизнь с потом и кровью. Поэтому любые попытки обменять свой базар на чужое сальце приводили неблагоразумных любителей халявы не к получению желаемых благ, а к насильственной смерти, причём далеко не всегда быстрой и лёгкой.

Ночью почти не спали, караулили Дуэйна, чтобы он, чёрт здоровый, верёвки не порвал или койку не сокрушил. Но Дуэйн пролежал всю ночь тихо, уставившись пустыми глазами на потолок и почти не мигая. Дышал редко и глубоко, как дельфин, время от времени ворочался с боку на бок насколько позволяли путы, глотал заливаемое в рот тёплое питьё, заваренное Лёхой из сушеной брусники с малиной, раза два пёрнул, никого не стесняясь, и периодически с шумным журчанием ссал в железную канистру, которую Лёха пристроил ему между ног.

Огромное тело капрала Робинсона, распластанное по постели выглядело как работающий на холостом ходу самосвал, шофёр которого отошёл по делам. Глаза его обычно живые, выразительные с поволокой, были оловянны и пусты, из угла рта стекала струйка слюны. И за всё время – ни единого слова или хотя бы разумного жеста. Спина, однако, заживала с невероятной быстротой.

Ближе к утру глухо стукнула калитка, спугнув на мгновение верещавших в ночи сверчков, и мотавшийся по двору Лёха, отложив сачок, которым он ловил жуков-светляков, слегка встряхнул лампу, изготовленную из трёхлитровой банки с крышкой, оплетённой проволочной сеткой. Наловленные ранее жуки в банке люминесцентно вспыхнули, и Лёха увидел как во двор не вошли и даже не втащились, а почти что вползли вымотанные до предела Толян и Машка.

Мериканец наш как после озера? – хрипло спросил Толян, бросив мутный взгляд на Лёху, которого тоже покачивало от усталости.

Шуряк-то? – хохотнул никогда не унывающий Лёха, повесив полыхавшую холодным светом жучиную лампу на гвоздь, вбитый в бельевой столбик. – Да как дурачок опосля поллитровки! Побесился сперва, а сейчас валяется в отключке… Ты бы слышал как он с самим Евсеем Ухмылиным тёрку вёл по понятиям. Песня, бля, заслушаешься! Мы с Васькой зассали, а он отпизделся как профессор-гинеколог! Леший под конец подобрел, даже велел нашей лягушке его полечить. Химией, бля!

Химией торчки ширяются! – въедливо пробурчала из тёмных зарослей неугомонная лягушка.

Толян выпил залпом ковш сырой воды из-под колонки, второй ковш вылил себе на голову. Лёха тоже напился, неторопливо присев на корточки и подставив ладонь под струю воды. Медленно поднявшись на ноги и отерев мокрую ладонь о штаны, он как бы невзначай поинтересовался:

Ну чё, пиздец киборгам? Всех сожрали?

Хуже, брат! Только разведчиков по первости схавали, а остальных прямо так к озеру подключили, без всякого съедания! Быстро они, блять, развиваются, аж страх берёт… Меня, по ходу, ещё раньше подключили. Женькин шип который он мне воткнул – это имплант. Там и радиотрансмиттер, и радиопротектор, и сканер чтобы чужие мысли читать на расстоянии, всё в одном флаконе. Я теперь сам как киборг. И ещё не все функции опробовал… Завтра… Хуй знает как чё теперь будет со мной и со всеми, даже думать не могу, чайник лопается… – Толян, пошатываясь, зашёл в избу, и не раздеваясь, забыв даже снять ножны с катаной, рухнул на свою лежанку и мгновенно уснул.

Машка на подгибающихся ногах зашла в горницу, доковыляла до койки и уткнулась губами своему суженному в плечо. Убедившись что Дуэйн живой и тёплый, Машка встала рядом, прислонившись к стенке, и сквозь набегающие слёзы смотрела и слушала как он дышит. Затем Машкина голова опустилась на грудь, и она тихонько сползла вниз по стене и заснула сидя, крепко сжимая во сне матерчатый чехол с винтовкой. Лёха обошёл подворье, убедился что всё в порядке и прилёг в сенцах маленько поспать, наскоро подстелив под себя какую-то ветошь. Василий улёгся в сарае десятью минутами ранее, завернувшись в брезентовку, поближе к драгоценной рыбе.

Из Толяновой избы теперь доносилось лишь тяжкое сопение и храп. Через некоторое время папоротниковые заросли, зашуршав, раздвинулись, и из них вылезла огромная лягушка. Её бородавчатая спина светилась фиолетовым пламенем, а перепончатые лапы и толстое брюхо изумрудно сверкали. Напружинившись и протиснув светящуюся морду в дверную щель, огромная амфибия приоткрыла усилием всего тела незапертую дверь и грузно прошлёпала в дом. Оставляя за собой ярко фосфоресцирующие звёздные следы, лягушка доползла до кровати, тяжело подпрыгнула и сочно плюхнулась Дуэйну на грудь. Некоторое время она сидела совершенно неподвижно, лишь иногда раздувая горло, видимо прислушивалась к его дыханию.

Дуэйн, покрытый испариной, с напряжёнными мышцами, дышал шумно и со всхлипом, страшно сверкая белками закатившихся глаз в мерцающем лягушачьем свете. Лягушка, неуклюже передвигая перепончатые лапы, повернулась к голове Дуэйна срамным местом и легонько пшикнула мутноватым облачком ему в лицо. Дуэйн, вдохнув лягушачий аэрозоль, задышал тише и ровнее, расслабил мышцы и закрыл глаза. Лягушка сползла с груди Дуэйна на простыню, оттуда брякнулась на пол и потрюхала через всю избу назад в свои кусты. Где-то далече, за необъятным Волыниным озером, за дремучим Ухмылинским лесом занимался нехороший багровый рассвет.