Я больше не летаю во сне

Я больше не летаю во сне, и наверное никогда уже не полечу. В детстве я летал очень часто, почти каждую ночь. Мои полеты почему-то всегда происходили в какой-то школе, не в нашей, но очень похожей на нашу. Эта школа была совершенно пуста, и когда я шел по ее коридорам, всюду порхало и трепетало эхо от моих шагов. Я летал по пустым рекреациям, по актовому залу, залетал порой в спортзал, где был высокий потолок, и на этом огромном потолке были вкривь и вкось прилеплены грязные светильники с пыльными люминесцентными колбами, а еще висели деревянные кольца, похожие на большие бублики, и толстые лохматые канаты…

Нет, сначала, наверное, надо рассказать, что я делал, чтобы взлететь. Это было не очень просто. Надо было поджать что-то в животе и осторожно и плавно начать двигать ногами, не совсем так, как на велосипеде, но похоже. И даже не так: дело было не во внешней сути движений, а в их пластике, в их внутренней наполненности. Мне никогда не удавалось повторить этих движений наяву. Иногда я и во сне не мог выполнить движения правильно, и тогда я не мог взлететь. Уже сравнительно недавно я ходил к китайскому мастеру заниматься ушу, и один раз на занятии я понял, что некоторые движения из тех, что мы разучивали, напоминают мне о моих детских полетах. Так вот, я начинал делать эти движения, и мое тело каким-то образом повисало в воздухе, не теряя при этом своего веса. И если я правильно и скоординированно двигался, то я успешно взлетал под самый потолок.

Почему-то я почти всегда летал по совершенно безлюдной школе. Наяву я иногда писал на школьных стенах всякую ерунду, но почему-то я ни разу не додумался во сне, что можно писать на потолке. Я обследовал все, что было наверху – лампы, вентиляционные решетки, датчики пожарной сигнализации, слуховые окна и прочие штуковины, которые принято помещать под потолком. Очень часто я цеплялся за эти предметы, иногда ударялся, не больно, но неприятно, и в конце концов мне это надоедало, и я ужасно хотел вырваться наружу и полетать там, высоко и свободно. Но я никогда не находил выхода.

Примерно раз в месяц мой ночной полет был поистине ужасен. В школу вдруг приходили все те, кто в ней учился, и устраивали на меня большую охоту. Меня гнали всей школой вдоль меловых потолков и уродливых стен, покрашенных коричневой половой краской с пупырышками. Я спасался от своих мучителей, летя впритирку к потолку, прячась за колонны, обдирался в кровь о верхние перекладины высоченных дверных проемов. Меня настигали, в меня летели грязные тряпки из туалета, жеваная бумага и просто плевки, меня пытались достать ручкой от швабры и багром с пожарного щита. Мне стоило бешеного напряжения удержаться в полете и избежать юных линчевателей, гнавшихся за мной с искаженными от ярости и от зависти лицами. Я пытался улететь от них, улететь вон из этой проклятой школы, я лез в какие-то маленькие окошечки и не пролезал, я пытался отодрать вентиляционные решетки, но они не поддавались. Окна и двери были почти все закрыты, а если я видел открытый выход, – дверь или окно – то там уже стоял один из загонщиков, готовый схватить меня и держать, пока вся стая не подбежит и не растерзает.

Как-то мне, уже взрослому, пришлось ловить синицу, запертую в вагоне электрички. Она металась по вагону и не могла найти выхода. От этой маленькой птицы исходил такой страх и отчаяние, что я неожиданно вспомнил свой давно забытый детский ночной кошмар. Кое-как я поймал синицу, вышел из вагона и выпустил её в  пронизанный железнодорожными гудками воздух, грязный от тепловозного дыма. Глядя, как она улетает прочь, я вдруг до боли ярко вспомнил свои детские полеты и понял, что эта синица уже никогда не будет прежней беззаботной синицей, какой она была до этого рокового вагона.

Мои детские ночные полеты прошли вместе с детством, и я уже начал забывать, как это делается. Но однажды мне неожиданно приснился летучий сон, совсем как в детстве. А потом опять, и опять, и вскоре я начал летать каждую ночь. Теперь я летал над открытой местностью, только отрываться от земли стало сложнее. Часто я зависал в метре от земли, и никак не мог подняться выше. Случалось что меня вдруг разворачивало в воздухе, и я мягко и плавно опускался спиной на землю, но ни разу не ударился больно.

Иногда мои полеты были восхитительны. Обычно мне снился какой-то незнакомый городской район. Это как правило были новостройки с многочисленными пустырями, усеянными битым стеклом, ржавой проволокой и прочим строительным мусором, с черными оконными проемами недостроенных зданий, с длинношеими кранами и деревянными переносными заборами, отгораживавшими строительные площадки.

Погода там всегда была солнечная. Солнце стояло довольно высоко, и сияло ярким утром, переходящим в день. Нет, солнце не просто сияло, оно было ослепительным, оно брызгало из битого стекла, вкрапленного в кучи строительного мусора, его лучи плясали по неровному асфальту, отражались в редких оконных стеклах, отблескивали в провисших проводах и тускло вязли в черных котлах, где топилась смола для крыш. Я шел по этому бугристому асфальту, цепляясь ногами за деревянные обломки, щебенку и ветошь, щурился на солнце, смотрел на недостроенные многоэтажки снизу вверх, и вдруг у меня внутри раздавался сигнал: пора в полёт! И я мягко и осторожно взлетал, обычно не выше шестого этажа.

Я никогда не смотрел сверху на весь район, и не мог представить его себе с высоты птичьего полета. Как правило, мое внимание было приковано к близлежащим объектам, мимо которых я пролетал: верхние этажи строящихся зданий, краны, верхушки деревьев. Я часто смотрел вниз, выбирал небольшой участок улицы или двора и изучал его сверху так и эдак. Удивительно, но в районах, над которыми я летал, никогда не было ни людей ни машин. Да что там! Не было даже кошек и собак. Я был там совершенно один. Иногда мне удавалось заметить машины. Это всегда были брошеные полуразбитые грузовики и самосвалы. Они печально стояли со сдутыми шинами и разбитыми стёклами и фарами. Очень редко мне удавалось увидеть сверху людей. Это обычно были строительные рабочие, спавшие мёртвым сном на лежащих навалом досках, а рядом валялись опорожненные бутылки из-под водки и пива.

Так продолжалось долго, и хотя летать было очень приятно, все-же под конец полета, наряду с радостью свободного парения в воздухе, возникало ощущение тоски, пустоты и незавершенности, бесцельности моего полета. Мой полет никогда и никуда меня не вел, и район этот всё никак не достраивался. Но со временем туда стали забредать люди. Неизвестный организатор моих ночных бесплатных полетов стал пускать на мой полигон случайных прохожих, и они шли по замусоренному асфальту, обходя выбоины и ямы и размахивая руками и сумками. Они никогда меня не замечали. Тщетно я пытался обратить на себя хоть малейшее внимание. Я делал виражи над их головами, я нагло пролетал перед самым их носом. Все было бесполезно. Ни разу ни один взор не обратился в мою сторону.

Постепенно я все больше и больше приходил в отчаяние. Прежде чем уснуть, я тщательно обдумывал, что я буду сегодня делать, чтобы привлечь к себе хоть какое-то внимание. Я пробовал кричать, но мой нелепый крик был слаб и тонок, и вибрирующий воздух хлестал меня по лицу и заглушал мой крик. Иногда меня подмывало купить в спортивном магазине большой матюгальник-мегафон и положить его себе под подушку. И если я его не купил, то не потому, что осознал всю глупость и несуразность этой затеи, а только потому, что побоялся, что в нужный момент он мне все-равно не приснится. Неведомый устроитель моих ночных полетов делал, видимо, то, что считал нужным. Он явно хотел мне что-то сказать, быть может, предупредить о чем-то, но я никак не мог понять, о чем.

Однажды он раздобрился, и я часа полтора летал над неизвестным украинским хутором, с мазаными известкой стенами изб, цветущими яблонями, уютными плетнями и деревянными скамеечками. Сияло яркое солнце, и на неасфальтированных улицах блистали лужи, отражая кусочки неба. Один раз мое внимание привлекла высокая голубятня, обтянутая мелкой сеткой. Я облетел ее несколько раз и все слушал, как внутри переговариваются голуби. В руках у меня была головка спелого подсолнуха, и я лузгал на лету сырые семечки и сплевывал кожуру вниз. Проснувшись, я никак не мог понять, когда же успел созреть этот подсолнух, если яблони еще даже не отцвели.

Потом меня вновь вернули на мой строительный полигон. Он стал заметно чище. Здания, в основном, достроились, и по улице теперь всегда ходила густая толпа народа. Машины, правда, еще не ездили. Но меня по-прежнему не желали замечать, хотя я несколько раз ухитрился довольно громко завопить, даже и без матюгальника. Все было напрасно. И однажды, ложась в постель, я твердо решил: будь что будет, но сегодня ночью я наконец улечу из проклятого микрорайона с равнодушными к моим полетам обитателями.

И я действительно улетел из него, я летел над незнакомой частью города, где ездили машины и трамваи, ходили люди, бегали кошки и собаки, и чувствовал, как счастье буквально распирает меня. Вырвался! Свободен! Я снизился и победно пролетел над оживленной улицей, но и здесь никто, решительно никто не желал замечать летящего гражданина, как и всегда. И тогда я решился на последнее средство. Я решил влететь через окно в первое попавшееся здание и приземлиться у кого-нибудь прямо под носом. Пусть только попробуют тогда меня не заметить! И я влетел в это первое попавшееся окно.

Это большое светлое окно показалось мне странно знакомым, а вслед за тем я немедленно узнал и помещение. Ну конечно, это был спортзал той самой школы моих давних детских полетов, и все мои гонители были в сборе. На мгновение давно позабытый ужас объял меня. Но все стояли спокойно, и никто меня не замечал. Ужас мой прошел, и я вспомнил, что я давно уже взрослый, что я умею постоять за себя, и я спустился вниз, к ним, чтобы помириться с ними, простить им все прошлые обиды и, может быть, научить их летать.

Я опустился на пол, и посмотрел ужасным детям в глаза. Я увидел, что они так и не выросли. Они так и остались детьми на всю жизнь. Я посмотрел им в глаза, и не увидел глаз… Вместо глаз с их лиц пялились на меня ужасные бельма, а у некоторых навсегда сомкнутые веки заросли чудовищными шрамами. Те у кого глаза на вид были нормальными, невидяще уставились перед собой.

Я никогда раньше не видел такое страшное олицетворение свирепой, воинствующей слепоты. И эта слепота не была слепотой физической. В момент перехода от сна к яви я понял, остро и ясно, что глаза этих людей, увиденные мною во сне, на самом деле были их души. Слепые души со шрамами и бельмами на месте глаз. Ревнивые и жадные детские души, свирепо ослепившие друг друга, чтобы не дать им вырасти взрослыми, мудрыми и счастливыми…

Мне стало наконец понятно, что хотел мне сказать мой неизвестный руководитель полетов. Я понял, что моя душа оказалась единственной из всех, сохранившей способность к зрению и полёту. Пока я только уходил в отрыв от слепой стаи, меня пытались остановить на взлете, чтобы подровнять под всех. А когда я оторвался достаточно далеко, меня просто перестали замечать.

Поэтому я и летал во сне всю жизнь так же как жил наяву – в полном одиночестве. С этой мыслью я проснулся, сел на кровати и понял, что после того как я побывал там, откуда начались мои полёты, и увидел наконец всю правду, мне больше некуда и незачем лететь, а значит мои полёты окончены навсегда.

И я не ошибся. Вместе с окончанием полетов во мне исчезло желание бескорыстно познавать мир, тратить время и силы на интересные, увлекательные, хотя и бесполезные вещи. Ко мне пришла мудрость, но исчезло очарование миром, исчезла романтика, умерла часть моей души. Я больше не летаю во сне, и наверное, никогда уже не полечу.

Впрочем, нет… Иногда, бывает, мне снится самолет, в котором я лечу вместе со всеми остальными, и он никогда не может толком взлететь, он скрежещет по уличному асфальту и путается в троллейбусных проводах. Часто нам всем приходится выпрыгивать из салона прямо на мостовую и толкать наш самолет или тащить его по улицам, переулкам и проходным дворам. Особенно трудно протаскивать его сквозь арки домов – очень мешают крылья. Но это уже совсем другая история.