Позорный вонючий след

В тот вечер Гнидыч позвонил мне необычно рано и сказал, что раздумал идти на вечернюю лекцию по теории контрапункта и вместо того приглашает меня в гости, шмальнуть его фирменной смеси.

– Смесь убойная, заявляю ответственно. Ты такой ещё не пробовал. Это я, гениальный Николай Гнедич, говорю тебе собственной персоной. Так что будешь дураком если не приедешь.

Вообще то, он Гнедич только по паспорту. А по жизни самый настоящий Гнидыч. Не потому что он может, например, подставить или сдать кого-то, вовсе нет. Гнидыч не такой, он хороший. А Гнидыч он потому что любой, даже самый замечательный оттяг он непременно пытается обставить с научно-мистической, шизо-интеллектуальной точки зрения.

Вместо того чтобы отдаться течению нирваны, как все нормальные люди, он начинает в обдолбанном состоянии философствовать, нести всякую заумь и обламывать кайф хорошим людям. Говорит, что это его раскрепощает интеллектуально, высвобождает кармические силы и раскрывает сознание так что оно делается размером со всю Вселенную.

Однажды он начал гнать по поводу того что для человеческого зародыша материнская матка как раз и представляется Вселенной. Он там подвешен на пуповине, барахтается в какой-то жидкой юшке, дышать ему не надо, потому что за него дышат, пить-есть тоже не надо – короче, вообще ничего не надо, кроме как откровенно кайфовать.

А потом, когда начинаются роды, юшка выливается, матка сокращается, и ему там становится тесно и неуютно. Поэтому когда спиногрыза вытаскивают наружу, он дико орет со всей мочи. Потому что ему обломали кайф длиной в девять месяцев.

– А сколько раз ему ещё обломают за всю жизнь? – сокрушался Гнидыч. – Он же не дурак, он же сразу всё понял, вот поэтому он и орёт как резаный. Гнидыч в это месте воодушевился и стал нести свою обычную ахилесицу. Ахилесица – это помесь ахинеи и околесицы. Кто придумал это слово уже не помню, кажется сам Гнидыч.

– Вот подумайте сами,- размахивал руками Гнидыч,- все считают, что когда двое трахаются, то только эти двое и кончают. Правильно?

– Может кончают, а может и нет, и что? – мрачно спросил Брюшистый Скальпель.

Брюшистый Скальпель – это приятель Гнидыча, хирург из городской больницы, который поит его медицинским спиртом за то что Гнидыч угощает его травкой и играет ему на саксофоне. У добряка-хирурга плотное брюхо доброго мясника и блестящий лысый скальп без всяких признаков растительного покрова.

А вообще, по жизни, брюшистый скальпель – это хирургический инструмент. Такой гуманный медицинский ножик для разрезания людей. У него лезвие по форме напоминает толстое брюхо если в профиль смотреть. А бывает еще скальпель с плоским лезвием. А бывает грудинный нож у патологоанатома, которым грудину и ребра режут с аппетитным хрустом. Но это детали.

– Так вот,- продолжил Гнидыч, на самом деле кончают всегда не двое, а трое. И если при этом тёлка залетает, то этот третий так дальше и кайфует все девять месяцев подряд. И потом когда он вырастет и сам кончает в качестве первого или второго, он частично вспоминает как он кончал, когда был еще тем, третьим. Он собственно, только потому и хочет кончить первым или вторым, потому что хочет повторить то, что чувствовал, когда кончал третьим, все девять месяцев подряд. Только далеко не всем это удается.

Тут Брюшистый Скальпель подмигнул мне и в свою очередь стал долго и серьезно рассказывать Гнидычу, что когда этот третий мужеска пола, и когда он ещё болтается в амниотическом бульоне, перемотанный пуповиной, то у него яйца сперва находятся не между ног, а глубоко в животе. И только потом они спускаются вниз по паховым каналам, пока не влазят наконец в мошонку.

– А к чему ты это гонишь? – не понял Гнидыч.

– А к тому, – ответил Брюшистый Скальпель, – что я тебя сейчас возьму всей пятерней за яйца и начну со всей силы вкручивать их обратно в живот, по эмбриональным каналам, если ты только сей момент не прекратишь свой трансперсональный пиздёж. Или хотя… ты давай, пизди, а мы с Ромычем вдвоем прикончим вот этот флакон со спиртовой тинктурой. А тебе хуй в саксофон! Нормально?

– Нет. Не нормально.- ответил Гнидыч и быстро достал три стакана.

В тот раз Гнидыч больше зауми не гнал и остаток вечера лабал на саксе охренительный джаз под цифровой квадрат. А во время генеральной паузы пугал Брюшистого Скальпеля, что вот сейчас у него из саксофона выскочит обещанный хуй, на манер как из фотоаппарата вылетает птичка. И не просто выскочит, а еще и всяких пакостей наделает. Каких именно пакостей может натворить хуй из саксофона, Гнидыч не уточнял. Он никогда ничего не уточняет, и тем самым запугивает народ.

Растут в наших лесах такие грибы – с виду ничего особенного, пухлые, с перепонкой посредине. Если разломить такой гриб, из него сыплется вонючий порошок. Если просушить этот порошок, смешать с травой в пропорции, известной только Гнидычу, и это смесь покурить, то можно словить очень прикольные глюки.

Брюшистый Скальпель рассказывал, что после употребления вышеозначенной смеси на него напали летающие прокладки с крылышками. Вместо клюва у этих прокладок были медицинские иголки крупного калибра, типа как от подключичной капельницы. Хирурги называют такую иголку не иголкой, а троакаром.

Так вот, неисчислимая стая летающих прокладок начала пикировать на Брюшистого Скальпеля со стервячьим писком, норовя попасть троакарами в подключичную вену. Но Брюшистый Скальпель не растерялся, а громко бзднул, что было сил. Вампирские прокладки газовой атаки не выдержали и все как одна спикировали вниз и воткнулись в ковер.

Было очень занимательно наблюдать как Брюшистый Скальпель собирает их с ковра по одной и кладет в воображаемый мешок, матерно бурча. Мы его потом долго подкалывали, что он набздел со страху, а он с достоинством отвечал, что вовсе не со страху, а для самозащиты.

Всё это я вспоминал, трясясь и позвякивая на задней площадке двадцать третьего трамвая. Я безотчетно смотрел в трамвайное окно, обращенное назад, в сторону, противоположную движению, и наблюдал, как из-под невидимой мне трамвайной задницы вылазят и хмуро отползают назад кривоватые рельсы, густо усеяные неровными поперечинами шпал.

В промежутках между шпалами мелькал разнообразный мусор, кое-где произрастала жухлая грязная трава, а в одном месте лежала дохлая крыса, похожая на стоптанный башмак с нелепо торчащим хвостом. В целом данная картина чрезвычайно напоминала мелькание кадров в старорежимном кино, не хватало только надписи обычный формат.

Есть такая классическая фраза: Подъезжая к деревне, сердце радостно забилось. Раньше я не понимал её смысла. Но моментально понял когда, выходя из трамвая, мой правый ботинок вступил в кучу говна.

Откуда на трамвайной остановке оказалось говно, я выяснять не стал. Чего ж ему там не оказаться-то? Вот если бы там оказалось что-нибудь хорошее – вот тогда было бы удивительно. Я кое-как очистил ботинок от явных следов вторичного продукта с помощью щепочки и газонной травы и поплелся к Гнидычу, оставляя за собой позорный вонючий след.

Придя к Гнидычу, я первым делом отмыл ботинок дочиста и пожаловался ему на судьбу, не забыв рассказать о том, что теперь от трамвайной остановки прямо к его квартире тянется позорный вонючий след. Гнидыч отнесся к этой новости как всегда по-философски.

– Ромчелло, не расстраивайся! Вся наша жизнь – это позорный вонючий след. Точнее, серия следов. Следом больше, следом меньше – какая разница! А ты лучше представь себе, что было бы, если можно было бы видеть вообще все следы, которые человек оставил за свою жизнь. Вот как ты себе это представляешь?

– Ну наверное типа как карта какая-нибудь. А на карте сплошь следы, следы… Много следов. Всюду где побывал за свою жизнь – всюду следы.

– Правильно, карта! Вот допустим – съездил ты разок в Ростов-на-Дону трахнуть тёлку, с которой по интернету познакомился, и сразу на этой карте остались твои позорные вонючие следы. Следы ботинок на асфальте, следы пальцев на дверной ручки, следы губ на водочном стакане.

– Все ты врешь! – не выдержал я. – Мы шампанское пили из фужеров!

– Ну хорошо, на фужере. А ты у нее переночевал?

– Ну да, а как же!

– Значит, добавляем еще следы твоих слюней на тёлкиной подушке и следы твоего говна в тёлкином унитазе. А про следы твоей спермы в тёлкиной пизде я уже и не говорю – сам таких следов оставил порядком.

– Ложь, пиздёж и провокация! – огрызнулся я. – Мы гондонами предохранялись.

– Ну значит, следы остались на гондонах. Какая разница? Главное, о чем я тебе толкую, это то, что вся наша жизнь – это непрекращающийся позорный вонючий след. Точнее, много следов.

– Так все-таки, один след или много следов? – решил уточнить я.

– Ромчелло, один или много – это вопрос слов и точки зрения, а не вопрос сути. Вот когда парикмахер говорит волос, ну там, густой волос или жесткий волос, он же не имеет в виду один волос, а имеет в виду много волос. А вот еще – в магазине пишут: Продается рыба. Что ж там, по-твоему, одна единственная треска продается? Козе понятно, что одна рыба не может продаваться всем покупателям и один волос не может быть густой.

– Тогда как же это понимать?

– А очень просто! – торжествующе заключил Гнидыч. – Имеется в виду абстрактный волос и абстрактная рыба. Профессионал имеет дело не с множеством конкретных объектов, а с одним абстрактным объектом. Все конкретные объекты для него сливаются в один абстрактный. Парикмахер работает с абстрактным волосом, а продавец рыбы – с абстрактной рыбой. Один абстрактный волос состоит из множества конкретных волос, а одна абстрактная рыба состоит из множества конкретных рыб. Например, треск.

– Какой треск? – не понял я.

– Не какой треск, а каких треск. Ну, не треск, а тресОк или трескОв. Тьфу ты бля! Ну пусть тогда будет селёдок. Короче, если в магазине пишут что продаётся сельдь, то это значит, что там продается много конкретных селёдок! Понятно?

– А если продаётся не сельдь, а селёдка, то выходит что всего одна селёдка и продаётся? – не понял я. И сразу решил уточнить – Ты хочешь сказать, что если сельдь, то значит абстрактная и много, а если просто селёдка, то конкретная и одна?

– Вообще-то конечно наверно – сказал Гнидыч. – Хотя вероятно навряд ли. А впрочем, всё может быть! Ведь когда говорят продаётся картофель, или собрали урожай моркови, имеют в виду абстрактный картофель и абстрактную морковь. Которых много. А вот когда сварил картошку и съел морковку, то конкретные и меньше. И опять таки, когда съел морковку, то одну. Если целую. Вот если тёртую морковку, то может быть натёр несколько, а съел из тарелки вроде как одну.

– Всё правильно. – сказал я. – Но когда сварил картошку, то как минимум пять. Одной картошкой не наешься. Или взять пример с сахаром. Когда мы говорим про сорт абстрактого сахара, так мы говорим сахара, а когда в чай насыпал, то уже не сахара, а сахару. Это потому что конкретного.

– Всё правильно. – задумчиво протянул Гнидыч. – Вот ты походил и оставил много конкретных следов – вот эту твою карта со следами, которую ты придумал. А потом ты умер и оставил после себя один абстрактный след. Ну там, стихи или изобретения. Но большинство людей оставляют только конкретные следы, а абстрактных у них не получается.

– А представь себе такую карту, на которой вообще есть все следы. И при этом каждый след промаркирован, кто и когда его оставил. Менты за такую карту удавились бы!

– Это точно. И не только менты. Но учти — эта карта, которую ты придумал – это еще вовсе не все следы, которые ты оставляешь. Есть еще целая куча других следов.

– Это каких же? – удивился я. – Ты вроде уж все перечислил. Даже про гондоны не забыл.

– А вот давай сперва покурим моей смеси, а потом я тебе расскажу.

Гнидыч изготовил изящный аккуратный косячок, взял со стола зажигалку, выполненную в виде небольшой статуэтки обнаженного сатира и щелкнул. У сатира из срамного места показалось небольшое синее пламя, и Гнидыч торжественно подпалил косячок с убоиной и передал его мне.

Я сделал тяжку и отдал косячок Гнидычу. Он тоже сделал тяжку, выдержал паузу, посмотрел на дым и сказал:

– Вот посмотри: видишь дым?

– Вижу. И что?

– Как ты думаешь, дым – это след?

– Это как посмотреть, – ответил я. – По отношению к тебе дым это след, потому что ты его выпустил. А по отношению к самому себе – он никакой не след. Он дым, он сам по себе.

– Правильно, Ромыч! Вот и ты, и я – тоже никакие не следы, а сами по себе. Но если посмотреть по-другому, то и мы с тобой тоже следы. Вот чьи мы следы, как ты думаешь?

– Ну чьи-чьи! Мамки с папкой, чьи же еще!

– Нет. У мамки с папкой мы не следы, а наследники, потому что мы ступаем на их следы, которые они нам оставили. А следы не могут наступать на другие следы. На них могут наступать только наследники. Так что мы с тобой следы кого-то другого. Вот ты, Портвейныч, пока шел ко мне, наследил чьим-то говном. Правильно?

– Ну и что?

– А кто-то другой тоже вступил в какое-то говно и наследил нами. Случайно вступил и случайно наследил. Ты понял? Кто-то нечаянно вступил в говно и оставил позорный вонючий след в виде всех нас на этой планете. А мы называем его Создателем и Господом Богом. А он просто не знает, как нас от своих ботинок отскрести!

Гнидыч подхватил косячок и сделал мощную тяжку.

– Мы говорим о мироздании, о совершенстве! Мы изучаем гармонию и контрапункт! Мы рассуждаем о великой миссии человеческого рода на Земле и во Вселенной! О братьях по разуму, которых мы никак не можем найти! Мы ищем следы разумной жизни во Вселенной! А Он морщится от вони и рассказывает кому-то про позорный вонючий след. И при этом показывает на нас!

Голос Гнидыча начал звучать как бы из иного измерения, тело потеряло вес, и я поплыл вместе со своим креслом по реке, которая плавно журчала медленными ласковыми струями. Я зачерпнул прохладной чистой воды и омыл лицо. Гнидыч со своим креслом плыл рядом со мной.

– Греби сюда! – закричал я, и Гнидыч послушно подплыл ближе, загребая руками. Река становилась все шире, ее подернутые дымкой берега отодвигались все дальше, и через какое-то время потерялись совсем. Теперь мы плыли на своих креслах в безбрежном океане.

– Смотри, косяк в воду не урони! – предупредил Гнидыч. – Дай-ка потянуть!

Я протянул Гнидычу косяк, осторожно балансируя на воде, он принял его и сделал очередную тяжку. А мне пришли в голову неожиданные мысли.

– А почему не посчитать, что Он не вступил, как ты сказал, во Вселенское Говно и наследил нами, а просто захотелось оттянуться, и он скрутил себе косячок вот как мы сейчас. Потом он курнул, и кайфует. Понимаешь? Мы – Дым Господень! Он от нас кайфует! Ведь посмотри как население на Земле растет! То есть, дым плотнее становится. Значит Он от нас тащится и хочет кайфануть посильнее!

– Господь Бог от нас тащится, говоришь? Ну тогда Он от всего тащится. Потому что у него следов гораздо больше чем ты думаешь, и вовсе не обязательно, чтобы он тащился именно от нас. Ты думаешь, что существуют только те следы, которые мы видим? Да как бы не так! Мы и своих-то следов всех не знаем.

Вот смотри: люди по улице ходят, а ты видишь их всех как на рентгене? Не видишь. А Он – видит. И еще по-всякому видит, как мы не знаем, потому что мы знаем только рентген, а Он знает всё. Вот ты идешь, например, по улице и дышишь. Может, иногда бзднешь. Но ты ведь всё то, что ты надышал и набздел собой не считаешь. Ты же даже не видишь воздуха, который ты выдыхаешь.

А Он видит этот воздух и продолжает считать его частью тебя. И все остальное тоже. Вот например, ты хочешь тёлку трахнуть, и она тоже хочет с тобой трахнуться. И у вас у обоих в воздух начинают выделяться феромоны. Они смешиваются, и Он знает о том, что вы трахнетесь гораздо раньше, чем ты со своей телкой об этом узнаешь.

А потом, когда вы трахнулись, у вас столько всего смешалось между собой, что это только ты можешь считать, что вы разбежались и стали опять сами по себе. А для Него вы уже связаны на веки вечные, вы уже не отдельные следы, а общие, перепутанные между собой следы, и распутать их никак нельзя.

Ты понял? У Него совсем не такая карта следов как у тебя, а совсем-совсем другая. У Него карта следов в вечности, на которой запечатлены все божественные взаимосвязи, о которых мы даже и помыслить не можем!

А на твою карту, Ромыч, наносится только позорный вонючий след, как мы с тобой его видим. Вот это я и имел в виду, это и есть то, о чем я тебе говорил! Все следы на самом деле взаимосвязаны между собой, и поэтому их все можно считать за один большой абстрактный след. Но мы не можем воспринимать этот след как один след и воспринимаем его, разрезая его в уме на отдельные части, и считая эти части за отдельные следы. А они на самом деле никакие не отдельные. Они – один большой след, сложности невообразимой! Божественной сложности!

Я отшвырнул ненужное кресло и лег на воду, распластавшись по ее поверхности и раскинув руки. Надо мной раскинулось синевато-белесое, блеклое небо.

– А про какие другие следы ты мне хотел рассказать? Про эти-то я вроде всё понял. Я тоже примерно так и думал, только словами объяснить не мог.

– Ну хорошо. Вот представь, что мы слушаем с тобой, ну допустим, сонатное аллегро. Ну вот, скажем, в левой руке идут альбертиевы басы, а в правой проходит тема. Вот как мы с тобой слышим эту тему, объясни ты мне, Ромыч!

– Не знаю! Просто слышим, и слышим. Я как-то про это никогда не думал.

– А я вот, представь себе, думал. И получается, что без внутреннего следа ничего услышать нельзя. Потому что настоящее – это миг, в который не умещается даже одна нота. Значит продолжение звука каждый раз наслаивается на свой собственный след.

И ты этот след слышишь, ощущаешь. И на стыке следа старого и того, что приходит вновь, возникает звук, нота, тембр. Это одна серия следов. А из нот создаются музыкальные фразы, мотивы, мелодии, а из них уже произведение. Это совсем другая серия следов, с другим временным диапазоном.

Они как бы на разных уровнях. На нижнем уровне – звуки, тембры, а на верхнем – музыкальные идеи, фразы, мелодии, ритмы. Один уровень опирается о другой. И все это, Ромыч, – следы. Следы в нашей с тобой памяти.

Но ведь это не просто следы, а звучащие следы из прошлого. Звук в реале уже прошел, а внутри себя ты все еще слышишь его как след, и на этот след накладывается новый звук, и этот след изменяется, а на него опять накладывается новый звук. Только поэтому, Ромыч, мы и слышим музыку.

Наше внутреннее ощущение гармонии, ритма – это многоуровневый след в нашей памяти. Музыка, Рома, – это не последовательность звуков, сменяющих друг друга, а последовательность звуков, накладывающихся на след тех звуков, которые в реале уже отзвучали.

– Ну и что? – спросил я.

– Как это что? – возмутился Гнидыч. – То что звука в реале уже нет, и даже в твоей памяти его тоже нет, он уже отзвучал в твоей голове. Но он оставил в твоей памяти след, то есть какой-то настрой, ритм, переживание, и даже предвосхищение новых звуков. Та часть музыкального произведения, которая уже прослушана, она уже не звучит в твоей голове, но она оставила в ней свой след, и продолжает существовать в твоей голове в снятом состоянии!

– В каком состоянии?

– Да не важно! Это философия. Так Гегель выражался. Но самое интересное – не в этом. Вот ты все до сих пор считаешь, что ты – это ты. То есть, что есть отдельно ты, а есть отдельно твой след – ну всякий, и который на твоей ментовской карте, и про который я тебе говорил, правильно?

– Ну да! И что?

– А то, что тебя нет! И меня нет! Есть только следы, и больше ничего. Ты про Ахиллеса и черепаху помнишь прикол?

– Ну помню.

– А понимаешь, до чего этот Зенон не доехал? Вот смотри. Когда мы с тобой говорим, ты видишь и слышишь меня. По крайней мере ты так думаешь. Но ведь пока до тебя дойдет звук и изображение, я уже успел измениться, ну хоть чуть-чуть.

Значит ты видишь и слышишь вовсе не меня, а мой след. И когда ты вслушиваешься в свои мысли, когда слушаешь музыку, когда ощущаешь самого себя – ты ведь не себя ощущаешь, а свой собственный след. А самого себя ты никак не можешь догнать, как Ахиллес черепаху.

А сейчас я тебе скажу самое главное: тот самый ты, которого ты пытаешься догнать, но никогда догнать не можешь – это и есть Бог, которого мы носим в себе, и который нам поэтому так близок, но при этом – не познаваем!

И только когда мы напрягаемся изо всех сил, чтобы понять внутренние Его следы в душе нашей, когда начинаем разбираться в них – только тогда мы понимаем по ничтожным крупицам Его настоящих следов, как прекрасна и безупречна та часть нас с тобой, которую мы не в силах уловить, и которая составляет Его божественную суть.

А когда мы от него отворачиваемся и не хотим Его понять — вот тогда от нас и остается всего лишь позорный вонючий след.

Гнидыч сложил руки лодочкой, выставил на мгновение спину и с шумом нырнул в холодный океан, оставив на воде лишь легкую волну.

Когда я пришел в себя, я всё еще сидел в кресле. У меня кружилась голова и мутилось в глазах. Гнидыч чувствовал себя не лучше. Разговаривать не было сил, но мысли долго не унимались. Стало вдруг совершенно ясно, что у Бога не может быть вообще никаких следов. Ведь следы – это напоминание о прошлом, а у Бога нет ни прошлого, ни будущего.

Для него вся картина мира – как на ладони. Вечная, единая, ясная картина, без всяких следов и намёков. И мы – всего лишь мазок на этой картине, не более. Нам этой картины никогда не увидеть и не понять. Но пока есть стремление понять, пока жива надежда на чудо, не всё ещё потеряно! Пока в душе тихонько курится Дым Господень, у такой души есть надежда на Спасение!

И лишь те, кто сдался, кто потерял надежду разгадать вечную загадку, кто проживает жизнь в ленности душевной, тот оставит за собой позорный вонючий след, и ничего более.