Одиссея рязанского еврея

date/time: 08 March, 2017 11:46 EST location: Ellijay, GA

1. Увертюра.

Я уплываю, и время несёт меня с края на край

С берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой прощай

Рабиндранат Тагор

Недавно я бесплатно выложил в сеть самый лучший текст из всех что я написал за всю свою жизнь. Научно-фантастический роман, который я писал примерно год, затем был перерыв лет на 6, и потом ещё год. Но почему-то он никого не заинтересовал. Огорчён ли я? Да нисколько! Потому что пока я его писал, я получил море удовольствия, перечитал и передумал массу интересных вещей, многое переосмыслил, многое понял… И поэтому, когда я ставил последнюю точку в тексте, то это уже был не я, а совсем другой человек.

Писатель создаёт литературное произведение, но это не вся правда. Окончательная правда состоит в том, что равным же образом литературное произведение создаёт своего писателя. В процессе своего создания произведение приобретает над своим творцом необъяснимую и необъятную власть, и даже сам автор не может предсказать, как именно написанное им произведение изменит его характер, мировоззрение, привычки и судьбу.

Я никогда не думал, что когда-нибудь стану писателем, даже никому не известным и никем не признанным, не имеющим ни одного печатного труда. В ранние свои годы я думал, что стану музыкантом – пианистом или композитором. В результате поступил в медицинский институт и кое-как его окончил, потому как медицина меня не интересовала, а интересовала по-прежнему музыка.

Я никогда не думал, что практически всю жизнь буду зарабатывать на хлеб программированием. А в результате окончил аспирантуру по АСУ, поработал старшим научным сотрудником в Институте Кибернетики, а когда в раннюю перестройку научные заведения стали закрываться, устроился программистом в банк, благодаря чему пережил самые тяжёлые времена и задал вектор развития всей своей последующей жизни.

И уж тем более, живя в богом забытой провинциальной Рязани, не думал я, что уеду оттуда в Москву, а из Москвы – в Америку. Далеко идущих планов не было. Просто жизнь периодически поворачивалась как жернова в мельнице – и надо было срочно менять местоположение наблюдателя в системе, чтобы эти жернова наблюдателя не размололи.

Я не оговорился. Всю свою жизнь я был и остаюсь наблюдателем. Это не значит, что я человек отстранённый от жизни. Немалая часть моего существа погружена в жизнь как нельзя глубже и активно развлекается, плывя когда по течению, а когда и против. Но при этом некоторая часть всегда находится на определённой дистанции и внимательно наблюдает за происходящими событиями, в которых та первая часть наблюдателя принимает самое непосредственное участие.

Тарсанг Тулку Ринпоче называл свою технику медитации “Наблюдение наблюдателя”. Это когда медитирующий вместо того чтобы пытаться с помощью произнесения ОМ или иной мантры угасить свои волны ума – спонтанно подступающие мысли и представления – внимательно наблюдает за наблюдателем, в чьём уме эти представления возникают.

И как только представления, за которыми наблюдает наблюдатель наблюдателя, начинают ощущать, что кто-то за ними пристально наблюдает, они уходят прочь. И от этого у наблюдателя, за которым наблюдает наблюдатель наблюдателя, голова становится совершенно пустой, волны ума прекращают своё течение, и ум погружается в глубокую медитацию.

О, это очень интересный способ жизни – наблюдение наблюдателя! Из медитационной практики он незаметно перекочёвывает и во все остальные сферы жизни. Один наблюдатель занимается всякими нужными вещами. Другой наблюдатель приглядывает за первым наблюдателем, чтобы не наделал косяков, а при этом ещё и успевает думать о возвышенном.

А сам я в процессе превращения времени в опыт, приглядывая за обоими наблюдателями, уже давно и безвозвратно потерял нить настоящего момента, и лишь иногда неожиданно прихожу в себя в разных временных точках. То есть, события и мысли текут своим чередом, тело автоматически делает всякие полезные дела, а сам я по большей части медитирую, и время перестаёт ощущаться.

А когда я время от времени выхожу из состояния медитации, я застаю своё тело то сидящим в нужном чулане, оправляя физиологические нужды, то катающимся на лодке по реке, то ковыряющимся в коде, вставляя в него отладочные брейкпойнты и комментарии, то жарящим котлеты, то строящим стену из булыжников с цементным раствором, то занимающимся сексом с самкой человека разумного, а то и вообще спящим и видящим какой-то особенно заковыристый сон. А потом опять наступает медитация… А в следующий момент я обнаруживаю себя за рулём, едущим по трассе по каким-то делам и вспоминающим тот самый заковыристый сон, во время просмотра которого у меня произошло спонтанное выныривание из медитации в реальное время.

Когда нибудь во время очередного выныривания из медитации, я обнаружу, что тело моё успело склеить ласты, а прикреплённый к нему наблюдатель покинул свой пост, так же как и наблюдатель наблюдателя. И тогда я с облегчением нырну обратно в бесконечную толщу медитации и уже никогда не появлюсь на поверхности. Барух ата адонай… дальше не помню.

Теперь, когда тебе достоверно известны мои взаимоотношения с собственным сознанием и с реальным миром, ты вероятно догадываешься, что мне будет весьма не просто рассказать о том, как и почему я не стал профессиональным музыкантом, не стал даже врачом, а стал писателем и программистом. Ещё более затруднительно мне будет объяснить, каким образом я из Приокского посёлка, что в городе Рязани, попал в штат Флорида в город Дайтона Бич.

Я не буду писать всех мемуаров сразу и выкладывать их в сеть по окончании великого труда. Вместо этого я буду потихоньку выкладывать сюда историю моей жизни, эпизод за эпизодом. Жизнь моя течёт быстро и фрагментарно, как айпишные пакеты по оптоволокну, и поэтому выкладываемые фрагменты будут примерно той же длины что и мои периодические выныривания из медитации в реальное время. Читателям моим тоже поневоле придётся приучиться к этому ритму.

А когда склероз лишит меня памяти, я и сам буду с немалым интересом перечитывать историю чужой интересной жизни и таким образом ещё раз проживу свою собственную жизнь сначала, совершенно так же не зная, куда она повернёт в следующий момент, как и в первый раз.

 date/time: 09 March 2017 4:00 am EST location: Ellijay, GA

2. Ранние годы.

Трудно жить на свете

Октябрёнку Пете

Бьёт его по роже

Пионер Серёжа

Из фольклора

Я намеренно не называю начало своей жизни детством, потому что детство – это не только ранние годы жизни, но и состояние души, которое возникает только тогда когда ребёнку позволяют быть ребёнком, то есть, не спрашивают с него по-взрослому.

То что у меня не было детства, я понял только в Америке, где я увидел настоящих раскрепощённых детей, которым родители позволяют делать всё что им хочется, в пределах разумного, конечно. У них есть своя игровая площадка во дворе, свои качели, баскетбольные корзины и много всего, чего мне даже и не снилось.

Разве можно назвать ранние годы детством, если у ребёнка физически нет игрового материала для развития, разве что жалкий картонный ящик с игрушками, которые по суровой команде отца надо было быстро собрать в ящик в течение трёх минут, а иначе подзатыльник.

Я не видел в Америке дома где были бы дети, в котором детские игрушки не были бы перманентно разбросаны по всему дому. Родители к ним привыкают, приучаются не спотыкаться об них, а когда пылесосят ковролин на полу, перебрасывают их с грязного участка на чистый. Или складывают на диван. А за три минуты в ящик? Да там надо их полдня собирать, и ящиков понадобится не меньше чем полсотни.

Игрушки, которые выдаются ребёнку из ящика на пару часов как на тюремное свидание, а потом отправляются обратно в камеру – это очень грустные игрушки. А грустные игрушки, отбывающие пожизненное заключение в ящике, не могут дать ребёнку ощущения детства.

А когда с ребёнка ещё и спрашивают по-взрослому, то шансов на детство не остаётся никаких. Понятно, что ребёнка без тумаков и затрещин не вырастишь. Ремень – тоже весьма необходимый инструмент воспитания. Но как говорит восточная пословица, верные вещи в руках превратного человека тоже начинают действовать превратно.

Физическая сторона воспитания оправдана только если ребёнок наделал своих детских косяков, причём хорошо зная, что так делать нельзя. Детскую нерадивость и лень, пренебрежение разумными правилами, и упорство в неповиновении нравоучениями не исправить. Накосячил – получи! Тут возражений нет.

Но когда поведение ребёнка меряют взрослыми мерками и воздают по-взрослому за косяки, которых он по младости лет не понимает, тут конечно ситуация совершенно неадекватная. Из всех таких ситуаций мне больше всего запомнилось как отец раскатал мне жопу ремнём в мясной фарш за то что я в детском садике обменял оловянных своих солдатиков на двадцать копеек мелочью.

Отдавать солдатиков за бесполезные кругляшки мне не больно то хотелось, но пацаны в группе застыдили: ты чё, дурак, он же тебе за них ДЕНЬГИ даёт! Выглядеть в глазах всей группы дураком не хотелось, и с любимыми солдатиками пришлось расстаться.

Зато дома отец, которому я честно рассказал об африканском обмене, пришёл в необъяснимое бешенство. Отец у меня был человек очень среднего ума, потому что своё членство в КПСС воспринимал всерьёз. “Так ты у меня бизнесменом решил стать? Сейчас я из тебя выбью спекулянтские замашки!”.

Так у меня не стало отца. Ведь родного отца сын должен понимать с полуслова, а отец сына. А когда тебе разделали жопу в мясо за какой-то очень взрослый косяк, выкрикивая слова, которых ты не понимаешь – такого родной отец сделать не может. Только чужой человек, пусть даже и мой биологический отец.

Когда лет десять спустя этот чужой человек умер от рака крови, я тихо радовался, что он никогда не вернётся из больницы домой, и мне не придётся самому убивать его во сне молотком по голове, как мне много раз хотелось сделать.

Своих слесарных и столярных инструментов биологический отец мне тоже в руки не давал, даже когда я пребывал уже в десятилетнем возрасте. Поэтому когда я приволок домой микроподшипник чтобы выбить из него шарики, которые использовались в качестве футбольного мяча в настольном футболе, мне пришлось выбивать их вместо недоступного мне молотка огромной тяжёлой мельхиоровой ложкой.

На ложке остались небольшие вмятины от подшипника. Мельхиор – мягкий металл. Обнаружив эти вмятины, биологический отец врезал мне кулаком по морде и наверняка бы убил, если бы мать не оттащила его от меня и не сказал, что если он убьёт этого ребёнка, второго она рожать не станет.

Но конечно же расти без отца, который в идеале должен быть старшим товарищем, без отцовского совета – плохо. Поэтому я рано приучился читать книги не столько для развлечения, сколько для того, чтобы извлечь из них жизненную мудрость, которой у меня не было в виду младости лет и наивного характера.

Таким образом, книги окончательно заменили мне отца, а извлечённая из них мудрость конечно не прибавила мне ни грамма житейского ума, а вместо этого сделала меня философом в самом раннем возрасте, и разумеется, ещё больше усилила мои и без того немалые отличия от детей обычных пролетариев, с которыми я учился в одном классе.

Нормальных еврейских детей, похожих на меня, в этой школе и в этом городе не было. Поэтому меня не с кем было сравнить и сказать – ну в самом деле, чего вам надо? Обычные еврейские дети. Но я был один, и непохож на остальных, и поэтому даже мои собственные родители воспринимали меня на их фоне как гадкого утёнка.

Мать меня понимала хорошо, позволяла мне быть ребёнком, насколько это было возможно в советское время. Я тоже понимал её хорошо. Проблема с матерью была совсем в другом. Как все матери, моя мать за меня боялась. Она видела, что я ребёнок необычный, и сильно отличаюсь от отстальных, хотя, как я уже сказал, я был обычным еврейским ребёнком.

Если бы меня родители затащили не в Рязань, а в Китай, я был бы ещё более необычным ребёнком, потому что меня бы тогда сравнивали с китайчатами. Но дети, с которыми я учился в одном классе, были того же цвета кожи что и я, и поэтому моя мать лезла из собственной кожи, чтобы я был как все.

Этот вечный еврейский страх, боязнь погромов, антисемитизма, стремление ассимилироваться любой ценой привели к тому что моя мать изо всех сил старалась подавить мою индивидуальность и сделать меня таким “как все”. Мне почему-то кажется, что из меня получился бы гораздо лучший китайчонок чем малолетний рязанский пролетарий.

На летние каникулы меня отправляли в пионерский лагерь, который я ненавидел как и школу лютой ненавистью, как я вообще ненавидел любой детский коллектив, состоящий из детей рязанских пролетариев. Исключение составляла музыкальная школа, где меня учили играть и петь по нотам. Там были совсем другие дети. Дети более зажиточных родителей, не пролетариев. Музыкальные дети, с развитым эстетическим чувством, с воображением, с музыкальным слухом наконец!

Но в пионерских лагерях пианино не было. Пианино оставалось дома, и я по нему скучал всё лето. Зато там была непонятная муштра. Какие-то дурацкие утренние линейки, где надо было стоять по стойке смирно, какие-то хождения строем.

Я пытался увиливать от этой шагистики, но меня отлавливали и притаскивали на линейку силой. Мне говорили что я позорю весь отряд. А я в ответ говорил, что я вообще не хочу быть в этом лагере, что я не хочу никаких линеек, я не хочу быть ни в каком отряде, можете меня из отряда исключить. Я хочу быть сам по себе, читать книги и наблюдать в лесу птиц и насекомых. Мне никто не нужен, оставьте меня в покое.

Но советская власть, коммунистическая партия и социалистическая общественность никого не оставляла в покое, это было не в их правилах. Поэтому моей матери довольно быстро доложили, что у неё растёт ненормальный ребёнок, явно не в своём уме. Настолько не в своём уме, что устроил бунт против советской власти, во всеуслышание отказываясь стоять по стойке смирно на линейках и маршировать строем, бодро распевая отрядную песню.

Лет через несколько я прочитал как солдат Швейк тоже устроил бунт, отказавшись чистить сортиры.

Мать, естественно, взвилась как Пегас над Парнасом и орала на меня так что тряслись потолок и стены. Она орала, что я подорвал её авторитет руководителя, что она не может быть нормальным главным врачом и примером для своих подчинённых, когда у неё растёт ненормальный сын, открыто выступающий против общих правил и не желающий жить как все.

Сейчас я понимаю, что она жутко испугалась, что начальство этого детского концлагеря может подумать, что ребёнок сам до открытого протеста подняться и додуматься не мог, что дома у него, вероятно, царят антисоветские настроения. Ну и понятно, известить об этом компетентные органы.

Советская власть растила из детей пушечное мясо, которое должно было безропотно работать на вредных предприятиях, а если надо, одевать военную форму и идти на убой. Оно потом и пошло на убой, когда пришло время – сперва в Афганистан, потом в Чечню…

Я об этом, конечно, и помыслить тогда не мог, и сопротивлялся исключительно влекомый защитными детскими инстинктами. Я не хотел быть частью толпы, которую заставляют стоять по стойке смирно или ходить строем, распевая песни. Я вообще ничего не хотел делать в толпе. Я хотел быть сам по себе, самостоятельно решать, что я хочу делать, и делать это, невзирая ни на что.

В комсомол мне конечно пришлось вступить, потому что без этого путь в любой ВУЗ был заказан. Но все эти личные планы, всю эту комсомольскую работу, построения, речёвки, торжественные речи, демонстрации, лозунги и прочую гадость я считал каким-то массовым психозом.

Да, я так про себя и считал, что весь мир по непонятной причине сошёл с ума и играет в какую-то непонятную, неинтересную, отвратительно бездарную и скучную коллективную игру. Я был единственным нормальным человеком во всей школе, который не поддался этому психозу, и поэтому на меня, не скрывая, смотрели как на чумного.

Поступая в рязанский медицинский институт, я думал, что может быть там атмосфера будет лучше, я надеялся, что процесс обучения серьезной профессии врача незаметно вышибет из студенческих голов всякую шагистику, словесную эквилибристику и прочий казарменный идиотизм. Как же я ошибался!